[Религиозно-философские собрания] [Содержание] [НТС] [Библиотека НТС] [Солидаризм] [Библиотечка солидариста] [Термины] [Философия свободного духа]

РАННИЙ БЕРДЯЕВ

В одной из последних своих работ - во введении к "Антологии русской философской мысли" - деятельный участник философских исканий начала нашего века Семен Франк пишет:

"Одна из самых характерных черт преобладающего типа русской мысли... есть, так сказать, ее эмоциональность и интуитивность, ее определенность сильными стихийными страстями, оценками и чувствами. Людей этого типа трудно даже назвать 'мыслителями' в строгом смысле слова; они скорее суть... духовные борцы, обличители, проповедники, 'пророки'. Получается почти впечатление, как будто они мыслят не умом, а каким-то другим, более первичным и стихийным духовным органом, каким-то 'нутром' своей души. Они иногда умственно беспомощны и слабы; вся сила и значительность их заключается в напряженности их чувств и в оригинальности их непосредственной интуиции, их общего духовного отношения к жизни, которое им иногда лишь с трудом удается выразить в точных понятиях. Таковы, например, Толстой, Федоров, Розанов, Мережковский, отчасти, несмотря на внешнюю остроту мысли, Шестов. Но сюда же относятся по существу и некоторые мыслители, обладающие большой умственной культурой и широким умственным образованием. Так, Владимир Соловьев, подлинный и сильный философ, по внешнему облику своей мысли человек даже рационалистического склада ума, любивший, например, 'логически' доказывать догматы веры, обретает основную свою интуицию из мистического видения. Такие ученые богословы, как Флоренский и Булгаков, и такой образованный и умственно тонкий философ, как Бердяев, по существу суть, каждый по-своему, натуры эмоциональные, одержимые сильными духовными страстями".

Эта характеристика Франка кажется особенно точной, если иметь в виду Бердяева. И недаром в околофилософских кругах на Западе именно он оценивается как выразитель русского духа в философии, как "русский философ" в собственном смысле слова. Николай Бердяев родился всего лишь на 21 год позже Владимира Соловьева, в 1874 году. Но он пережил Соловьева на целых 48 лет, наполненных бурными историческими событиями. И если Соловьев принадлежит еще девятнадцатому веку, то Бердяев полностью принадлежит двадцатому. Его философские воззрения, которые он сам называл порой персонализмом, порой экзистенциализмом, в XIX веке так же немыслимы, как его огненная, профетическая, не опускающаяся до труда доказательства, безудержно следующая за интуицией манера изложения. Почти все, что он пишет, противоречиво и спорно, но все захватывает.

"Я мало верю в возможность и желательность философских систем", - пишет он сам в своей книге "О рабстве и свободе человека". Мысль его работает так увлеченно, что он не может ни на чем остановиться и всю жизнь живет под властью исканий. Самое глубокое в нем связано с размышлениями о свободе и духе. Сила его метафизического дарования проявилась полностью именно в этой теме. В ней, а отнюдь не в историософии, Бердяев действительно имеет мировое значение, и как бы ни было спорно его учение о примате свободы над бытием, какими бы ошибками не грешила его доктрина объективации духа, он, конечно, подлинный метафизик, проникающий в недоступные эмпирическому познанию глубины мира.

Творческий путь Бердяева начался с увлечения марксистским социализмом. Подобно Струве, Булгакову, Франку, а в определенной мере и Богданову и Луначарскому, Бердяев, однако, с самого начала чувствовал всю недостаточность материализма, как философской системы и, признавая хозяйственную жизнь основой исторического процесса, с большим сомнением подходил к материализму диалектическому. Талантливый юноша при первом же чтении понял философское превосходство Канта и Гегеля над Фейербахом и Энгельсом и, начав с поисков для историко-экономического учения Маркса иной философской основы, постепенно отошел от марксизма и пошел собственным путем, надолго сохранив лишь сочувствие социальной программе социалистов.

Памятник этого переходного периода - первая крупная работа Бердяева "Субъективизм и индивидуализм в общественной философии", вышедший в 1901 году критический этюд об известном идеологе русского народничества Михайловском. За ним следует в 1911 году "Философия свободы", а в 1916 - "Смысл творчества. Опыт оправдания человека".

Но молодой Бердяев отнюдь не книгописатель. Он затрачивает массу времени на встречи, доклады и споры. Он активный участник религиозно-философских собраний у Мережковского, а вместе со Струве, Булгаковым и Франком один из вдохновитель сборников "Проблемы идеализма", "Вехи", а в 1918 году "Из глубины". Уйдя от марксистской веры в утопию земного рая, Бердяев вступает на путь богоискательства, сближается с Розановым и Мережковским и заявляет в сборнике "Sub speciae aeternitatis", что "люди нового религиозного сознания... хотят связать свою религию со смыслом всемирной истории, хотят религиозно освятить всемирную культуру".

Мысли, возникшие входе религиозно-философских собраний, в частности, противопоставление "нового религиозного сознания" "историческому христианству", убеждение в исторической неудаче христианства и чаяние нового религиозного периода, выраженное у Мережковского в учении о "Третьем Завете Духа" будут владеть им до конца жизни, окрашивая его творчество в профетические и эсхатологические тона.

Человек порывов и увлечений, ранний Бердяев, прежде всего, романтик-богоискатель и только отчасти "веховец", устремленный к "онтологическому реализму", к признанию реальности духа и духовного опыта, враг отвлеченного идеализма и отвлеченного материализма. Ранний Бердяев - мистик с социалистическими симпатиями, историософ, ясно видящий всю опасность одностороннего преклонения перед рационалистической наукой, ищущий новых связей между религиозным и философским сознанием и нового осмысления истории.

В 1912 году он пишет замечательную работу о Хомякове, за которой последуют работы о Федорове, Достоевском, Константине Леонтьеве и потрясающая статья о Гоголе.

С самого начала творчество Бердяева изменчиво и противоречиво. Но как раз в этой изменчивости и противоречивости он всю жизнь будет верен себе. Французский исследователь его философии Эжен Поррэ сравнивает его с музыкантом, который всегда разыгрывает одну и ту же мелодию, с тем чтобы обогатить ее все новыми и новыми вариациями.

В хоре предреволюционной русской мысли Бердяев уже занимает видное место и занимает его не в результате академической работы и не в результате того, что он - видный "веховец", но благодаря смелости и яркости его мысли и силе его оригинальных формулировок. Его вышедшая в Москве в 1916 году книга "Смысл творчества" содержит вполне оригинальную бердяевскую концепцию: "Бесконечный дух человека, - читаем мы в ней, - претендует на абсолютный, сверхприродный антропоцентризм, он сознает себя абсолютным центром не данной замкнутой планетной системы, а всего бытия, всех миров". "Цель человека не спасение, а творчество". "Не творчество должны мы оправдывать, а, наоборот, творчеством должны мы оправдывать жизнь". "Творческий акт есть самоценность, не знающая над собой внешнего суда". "Культ святости должен быть дополнен культом гениальности". "Христианство, как мораль искупления, не раскрыло морального творчества". "Нельзя жить в мире и творить новую жизнь с одной моралью послушания".

Эти формулировки не сразу понятны. Но они соблазнительны. Они увлекают и захватывают. Они вызывают на спор. В них намечается автономная этика творчества, которая будет занимать Бердяева всю жизнь, к которой все в новых и новых формах, нередко в противоречии с им же сказанным прежде, он еще много раз будет возвращаться.

В том бурлении и кипении духа, которое охватило мыслящую Россию в начале нашего века, Бердяев одна из самых проблематичных и самых ярких фигур. Вместе с Мережковским он со всем пылом молодости предается богоискательству и ищет религиозного и нравственного обновления. Религиозный романтизм уводит его порой вместе с Розановым далеко за рамки философски ответственных высказываний. Он берет на себя смелость вещать, что "человек нового религиозного сознания не может отречься ни от язычества, ни от христианства".В статье "О новом религиозном сознании" он пишет: "Мы зачарованы не только Голгофой, но и Олимпом, зовет и привлекает нас не только Бог страдающий, умерший на кресте, но и бог Пан, бог стихии земной... и древняя Афродита".

Владимир Соловьев, с которого началось движение русского религиозного и философского обновления, вероятно, с негодованием отверг бы богоискательские спекуляции Мережковского, Бердяева и Розанова. А Достоевский, литературный кумир богоискателей, пожалуй, зачислил бы их в число тех же бесов-соблазнителей, что и Ставрогина, Кириллова и Петра Верховенского. Предреволюционный период русской культуры не только в литературе и искусстве, но им в философствовании полон романтических увлечений, переходящих порой в эксцентричность, в погоню за нарочитою оригинальностью. Бердяев, особенно в его ранние годы, вполне человек своего времени и своего поколения.

Но наряду с увлечениями и заблуждениями это междуреволюционное время полно новых драгоценных открытий. Искусство находит новые формы, философия - новые мысли. Бердяеву принадлежит честь открытия незамеченных до него больших мыслителей прошлого века Константина Леонтьева и Николая Федорова, а его, вышедшее только в 1923 году в Берлине, гениальное "Миросозерцание Достоевского" вынашивалось, конечно, уже в этот первый бердяевский период.

Бердяев не укладывается в рамки академических течений и школ философской мысли. Он - истинное дитя того смутного времени, в котором ему досталось жить. Но он ярчайший выразитель своего времени. И нельзя ни понять, ни оценить русского философствования первой половины нашего века, не поняв и не оценив Бердяева.

[Религиозно-философские собрания] [Содержание] [НТС] [Библиотека НТС] [Солидаризм] [Библиотечка солидариста] [Термины] [Философия свободного духа]