[Солидарность] [Содержание] [НТС] [Библиотека НТС] [Солидаризм] [Библиотечка солидариста] [Термины] [Главнейшие произведения С.А.Левицкого]

---

СВОБОДА

Нет сомнений, что идея солидарности относится к разряду нравственных представлений. Солидарность не только факт, но и задание. Солидарность не только есть, но и должна быть. Солидарность в социальном мире возникает не только самотеком. Она создается через общую устремленность на общие цели, общие ценности. Но это означает, что солидарность создается через совместный труд и творческое взаимодополнение.

Творчество же всегда индивидуально. Субъект творчества - личность. и солидарность не значит подчинение. Объединяясь с другими людьми, сливаясь с ними в коллективную общность "мы", человек не теряет своего "я", своей личности, своего творческого потенциала, своей индивидуальной совести и своей свободы. И понятно, что проблема творчества, проблема свободы, проблема судьбы индивидуальной личности так занимает философа-солидариста Сергея Левицкого.

Нельзя сказать, конечно, чтобы проблематика свободы не занимала русскую философскую мысль. В предметном Указателе к "Истории русской философии" Зеньковского свобода как проблема прослеживается у двадцати трех мыслителей. Проблема свободы сыграла огромную роль в творчестве Достоевского; она занимает центральное место в философствовании Бердяева. Лосский написал превосходное исследование "О свободе воли". Но в полностью развернутом и систематизированном виде разработку всей проблематики свободы представил именно солидарист Левицкий на трехстах сорока четырех страницах своей книги "Трагедия свободы".

 

1. ПРОБЛЕМА СВОБОДЫ ВОЛИ

"Нет проблемы, которая бы уходила столь глубоко в метафизические высоты и имела бы в то же время такое практическое значение, как проблема свободы воли. В проблеме этой, как в огненном фокусе, скрещиваются основные проблемы гносеологии, метафизики, этики и религиозной философии. С проблемой свободы воли, несмотря на всю ее теоретичность, сталкивается рано или поздно каждый, коль скоро он задает себе вопрос о последнем основании наших поступков и мотивов. Участвовала ли моя воля в творчестве моей судьбы, моего характера, моей личности, или я всю жизнь был лишь полем игры внешних и чуждых моему 'я' сил? Является ли осознание внутренней свободы, или она есть продукт естественного самообмана? К каким теоретическим и практическим последствиям обязывает меня признание свободы или несвободы воли? От того или иного ответа на эти вопросы не может уйти никто, в ком не угасли окончательно духовные запросы и искания. При этом не столь важно, преподносятся ли эти вопросы в логической или образной форме".

Так начинается книга Левицкого "Трагедия свободы". Но для Левицкого проблема свободы, - и в этом главное достоинство его труда, - не сводится к проблеме свободы воли. Автор "Трагедии свободы" не думает, что вопрос о свободе стоит в наше время иначе, чем тысячелетия назад. Как всякий подлинный философ, Левицкий понимает и признает, что сознание внутренней свободы неразрывно связано с природой самосознания. Человек знает, что он свободное существо, что у него есть "своя воля", точно так же, как он знает, что у него есть разум, что у него есть чувства. Но не есть ли это знание - иллюзия? Свобода воли, конечно, несомненная внутренняя очевидность. Но разве не очевидно, что солнце встает на востоку, каждый день поднимается по небу до определенной точки, именуемой "зенитом", затем исчезает на западе, за пределом земли, именуемым "горизонтом"? Разве не очевидно, разве не видно очами, что существуют разные цвета: красный, синий, зеленый, в то время, как увидеть колебания электромагнитных волн никакими очами нет никакой возможности.

Что внешний мир в действительности не таков, как он является нашим органам чувств, люди знали всегда. А наш внутренний мир? Разве наши представления о нем всегда соответствуют действительности? Да и что такое действительность? И не прав ли Платон, говоривший, что чем больше философы задумываются о бытии, тем больше приходят в смущение? И не прав ли Спиноза, когда в своей "Этике, доказанной геометрическим способом" утверждает, что сознание свободы есть результат незнания человеком причин его хотений? Камень, падающий на землю, если бы он сознавал свое падение, говорит Спиноза, так же воображал бы, что он падает свободно?

Проблема свободы воли обсуждается в философии приблизительно со времен Аристотеля. Ей посвящена огромная литература, может быть более обширная, чем какому бы то ни было другому философскому вопросу. И не удивительно: судьба высших ценностей и святынь тесно связана с таким началом, как свобода. Ведь стремление к самооправданию, столь глубоко коренящееся в человеческой природе, - "я не мог поступить иначе", - в своей теоретической сущности не что иное, как стремление снять с себя ответственность ссылкой на то, что воля моя не свободна. Моя заслуга, как и моя вина возможны только в том случае, если я свободен, если мой поступок не результат необходимости, а вывод из свободно принятого мною решения.

Наличие свободы воли очевидно, но недоказуемо, как очевидна, но недоказуема красота: храм Покрова Богородицы на Нерли прекрасен, но желающий доказать, что московское метро не хуже, может доказывать это совершенно безнаказанно.

Спор, по сути дела, идет не о том, дана или не дана человеку свобода воли, но о том, есть ли эта свобода воли реальность или иллюзия. Есть ли свобода в самом деле свобода или всего лишь осознанная необходимость?

 

2. ДЕТЕРМИНИЗМ И ИНДЕТЕРМИНИЗМ

Советский "Философский словарь", справедливо ссылаясь на Спинозу и Энгельса, объявляет свободной лишь ту волю, которая "выбирает правильно, в соответствии с объективной необходимостью".

Но кто и на каких основаниях может определить, что именно необходимо и какое решение правильно?

Понятно, поэтому, что всегда были и будут философы-детерминисты, страстно борющиеся против учения о свободе воли, хотя бы потому, что такая свобода, по их мнению, несовместима с условиями возможности знания. И, наоборот, всегда были и будут другие философы - индетерминисты, с неменьшим пылом отстаивающие свободу воли, полагая, что без свободы воли бессмысленны все наши суждения о добре и зле, о нравственности, об ответственности человека, его заслугах, его вине и так далее.

Проблема свободы воли отнюдь не сводится к так называемому "основному вопросу философии", и неверно было бы полагать, что детерминизм непременно связан с материализмом, а индетерминизм - с идеализмом. Фихте, которого никак не отнесешь к материалистам, в своем "Назначении человека" пишет:

"Природа есть связное целое; каждая отдельная часть ее должна в каждый момент быть такою, какая она есть; ибо все прочие таковы, каковы они суть; и невозможно сдвинуть с места песчинку, не произведя этим невидимых, быть может, для нашего глаза изменений во всех частях неизмеримого целого. Но каждый момент этого существования определен всеми протекшими моментами и определяет все будущие моменты; и невозможно мыслить теперешнее положение песчинки иначе, чем оно есть, не признав себя вынужденным иначе мыслить все прошедшее в бесконечном восходящем ряде".

Будущее для Фихте полностью определено прошлым. Следовательно, свобода - иллюзия.

Основатель лютеранского вероисповедания Лютер в трактате "О рабстве воли" говорит:

"Бог все предвидит не случайно, а потому, что все провидит, предполагает и осуществляет своею неизменною, вечною и непогрешимою волею". И рядом с этой божественной волей нет места для свободы тварей.

Диалектика детерминизма и индетерминизма служит, однако Левицкому лишь введением в проблематику свободы, как таковой, и проблема свободы воли рассматривается им только во вступительной главе его исследования. только в ней он рассматривает свободу действий, свободу выбора, свободу хотения и наиболее распространенные виды детерминизма: материалистический детерминизм, психологический детерминизм, теологический детерминизм или учение о предопределении и. наконец, логический детерминизм, тот самый, из которого исходит знаменитое гегелевское "свобода есть познанная необходимость" и против которого с таким жаром восстал в русской философии Лев Шестов. Затем следуют:

• часть первая: гносеология свободы, иначе говоря, свобода и истина;
• часть вторая: онтология свободы, иначе говоря, свобода и бытие;
• и часть третья: патология свободы: бессмысленный произвол, страх и воля к иллюзии, идолатрия свободы.

Левицкий знает, что ни чистый детерминизм, ни чистый индетерминизм в современной философии не представлен. Вульгарный механистический детерминизм в стиле Гоббса, Бюхнера и Малешотта мертв, а детерминизм диалектического материализма с его ленинским утверждением, что "история вся слагается именно из действий личностей", и с учением об обратном влиянии надстройки на базис принял в себя, - хоть и не признавая этого, - изрядную долю индетерминизма.

Индетерминизма в чистом виде, утверждающего не просто свободу решения, а безразличную свободу решения, т.е. свободу, не опирающуюся ни на какие основания, в сущности, никогда не существовало. Индетерминизм по самой природе своей всегда был и останется относительным. И когда мы говорим о решении поступить так или иначе, мы всегда имеем в виду, что это решение принимается на основании тех или иных мотивов, которые и становятся причиной вытекающих из него действий.

Вопрос о свободе воли становится таким образом к определению объема и значения этой свободы, избегая как абсолютизации необходимости, так и абсолютизации свободы и рассматривая их как полюсы диалектического противоречия, заложенного в самой природе бытия и мышления.

 

3. СВОБОДА И СУЩЕЕ

Излагать здесь все содержание исследования Левицкого нельзя и не нужно. Но это решение антиномии свободы и необходимости, как и анализ творческой функции свободы лежат в основе солидаристического мировоззрения. О них-то и хочется напомнить, пользуясь, по возможности, его собственными словами.

В свободе Левицкий, - как истый солидарист, видит не самоценность, но, прежде всего, условие возможности творчества, в котором заложен смысл жизни и назначение человека. В свете этого понимания свобода, по самой своей сущности, предшествует совершаемым свободно актам, ибо свобода первичнее своих проявлений. Как и у Бердяева, у Левицкого свобода предшествует бытию. в этом смысле свобода не есть бытие, а есть "безосновная основа бытия". Свобода лежит не в бытии, а в сущем, которое Левицкий вместе с Соловьевым отличает от бытия. Бытие же свободно лишь постольку, поскольку оно может быть иным, т.е. постольку, поскольку оно не всецело, не окончательно есть. "Выражаясь в духе Гегеля, - пишет Левицкий, - можно было бы сказать, что в бытии свобода присутствует постольку, поскольку в нем есть небытие".

"Поэтому, - продолжает он, - понятие свободы требует понятия материала, среды, противостоящей свободе. Правильно понятая идея свободы требует идеи необходимости. Идеи свободы и необходимости противостоят друг другу, противоборствуют друг с другом. При этом нельзя, однако, понимать свободу и необходимость как две равноправные и равноценные по бытию полярности. Понятие необходимости не требует понятия свободы. Можно без внутреннего противоречия мыслить себе мир, подчиненный всецело железной необходимости, где нет места свободе. В противоположность этому помыслить себе мир абсолютно свободный, в котором не действует закон причинности, значит помыслить себе хаос, т.е. состояние низшее, чем царство необходимости.

Понятие необходимости не требует понятия свободы, но понятие свободы требует понятия необходимости как своего естественного противовеса... Между понятиями свободы и необходимости существует диалектическое напряжение. Это противоположности, питающие друг друга.

Высшая категория свободы предполагает низшую категорию необходимости как материал своего воплощения, как среду приложения творческой активности.

Представим себе мир, не подчиненный закону причинности, мир, в котором все возникало и исчезало бы без всякой закономерности. В таком мире свободный дух не мог бы воплощаться, ибо не мог бы учитывать материала своего воплощения.

"Закон причинности, - пишет Левицкий, - это тот базис, на основе которого только и возможна свобода. Но сфера применения закона причинности должна при этом быть ограничена некоей низшей сферой (в нашей терминологии - сферой бытия), в противном случае причинная необходимость поглотила бы свободу".

Поставленные Левицким в скобки слова - "в нашей терминологии - сферой бытия" - необходимо раскрыть. Ибо все его рассуждение становится понятным, только если принять вместе с ним введенное в русскую философию Соловьевым различение между бытием и сущим. В "Теоретических основах цельного знания" у Соловьева это различение сформулировано так:

"Предметом истинной философии является весь мир в своей общности. Философия изучает само бытие. Но абсолютное начало не может быть бытие: оно есть начало всякого бытия, всякое бытие есть его предмет. Сущее не есть бытие, оно не есть также небытие, ибо небытие есть лишение бытия, а абсолютному первоначалу принадлежит всякое бытие. Его следует определить как мощь и силу всякого бытия. Бытие предполагает отношение к другому, оно всегда относительно. Сущее есть субстанция всего, в том числе и нас самих; все, что есть, едино, оно глубже и выше всякого бытия. Бытие есть только поверхность, под которой скрывается истинно сущее".

Схватить смысл этой формулировки нелегко, но для понимания концепции как Соловьева, так и Левицкого характерно, что, подобно материалистам и экзистенциалистам, они признают, что в бытии царствует необходимость. Бытие исключает свободу. Но Левицкий отказывается искать свободу в небытии (на манер Бердяева и Сартра). Левицкий ищет ее в сущем, которое, грубо говоря, относится к бытию как замысел к своему выполнению и воплощению.

 

4. СВОБОДА И ТВОРЧЕСТВО

Вот почему для Левицкого, - говоря его собственными словами, - "свобода не витает в безвоздушном пространстве неопределенности и несвязанности ничем, а неразрывно связана с творческой активностью... Нет сомнения, что деятельно осуществляемая свобода предполагает возможность свободного выбора между двумя или несколькими возможностями. Без возможности выбора нет свободы. Но философская мысль на протяжении многих веков односторонне сосредоточивалась на свободе, понимаемой в смысле выбора, упуская из виду, что понятие свободы шире понятия выбора. Свобода означает не только выбор, но и искание новых путей и возможностей. Понимание свободы только как выбора между двумя или более возможностями чрезвычайно ограничивает, стесняет свободу. Мало того, сама предпосылка об априорном наличии готовых путей, между которыми нам нужно выбирать, превращает свободу в принуждение выбора, что, психологически говоря, делает нас рабами выбора.

Но лишь в наиболее упрощенных случаях мы имеем дело с выбором между двумя путями. Именно перед самым моментом выбора, когда мы уже откинули, сознательно или бессознательно, сотни других возможностей, мы сталкиваемся с классической дилеммой: то или это. Решение обыкновенно довольно долго зреет в душе, и этот период созревания решения не менее существен для проблемы свободы, чем самый последний момент выбора между 'этим' и 'тем'".

Преимущество анализа свободы, представленного Левицким, заключается в том, что он выводит нашу мысль за пределы свободы выбора и видит в свободе не столько силу избирающую, сколько силу творящую. Он обращается к воображению, видя в нем, а не в воле, "живой орган свободы". Он считает, что "в воображении бытие обогащает себя, ибо в нем заложен источник творческого порождения новых содержаний бытия, начало воплощения в бытии новых сущностей, новых возможностей".

"Ту роль, которую память играет по отношению к прошлому, - пишет Левицкий, - воображение играет по отношению к будущему. Мы постоянно антиципируем (как бы предвидим) наше ближайшее будущее, постоянно ожидаем чего-то. без этой постоянной антиципации будущего, мы потеряли бы ориентацию в мире, были бы беспомощны. В области событий, от нашей воли не зависящих, - мы ожидаем; в области нашего возможного действия - планируем. Но и ожидание, и планирование - функции воображения".

И дальше:

"Творческое воображение освобождает нас от мира данностей... оно прорывает роковой круг данного бытия вознесением к еще никогда не бывшему. Но это еще не бывшее укоренено в сущем, как в потенциальной мощи бытия. Наш мир, - то, что мы называем предметным бытием, - есть, при всей его необъятности, лишь остров. кристаллизовавшийся из безбрежного океана возможностей... Возносясь в область фантазии, мы как бы окунаемся в этот океан творческих прообразов, выбирая из его несметного богатства полюбившиеся нам, созвучные нашему духу образы".

Память, по Левицкому, направлена на бывшее. Восприятие - на настоящее, на окружающий нас предметный мир. Воображение - на возможности, на потенции бытия, на образы уже сущие, но еще не воплощенные. Воображение направлено не на вещи, но на образы вещей. По его убеждению "раз открыв, выбрав и освоив индивидуальный образ, мы уже заражаемся присущей ему тенденцией к воплощению, и сами становимся проводниками и орудием такого воплощения".

Как и все солидаристы, Левицкий очень ясно сознает, что человеческое творчество проявляется отнюдь не только в науке и искусстве, но и в технике, в хозяйствовании, в строительстве личной и общественной жизни, в сущности во всякой целеустремленной деятельности, которая есть всегда воплощение замысла, т.е. превращение созданного воображением образа в действительность, в бытие.

Левицкий не случайно подчеркивает связь между свободой и творческой активностью, укорененной не в эмпирии, а в сущем ядре человеческой личности, в том неуловимом "я", которое по самой природе лежит вне конкретных определенностей, будучи несоизмеримо с ними. Я имею способности, наклонности и тому подобное, я обладаю характером, но я не есть сумма способностей, мой характер - не я. Я поднимаюсь над этой ограниченной сферой и принадлежу к более высокому царству бытия.

Решения проблемы свободы воли возможны в различных философских системах, но в основе всех этих решений лежит признание факта, что носителем свободы является субъект, наше "я", конкретно-идеальное ядро личности, с непосредственной очевидностью данное нам в нашем самосознании. Сомнения в реальности свободы воли сравнимы поэтому со столь же законными сомнениями в реальности внешнего мира. В своей исходной интуиции чистый и последовательный детерминизм перекликается с субъективным идеализмом. Последовательный детерминизм, исходя из убеждения в том, что во внешнем мире все подчинено закону необходимости, отрицает само существование свободы, данной нашему внутреннему "я" совершенно с такой же очевидностью, с какой ему дан внешний мир. Субъективный идеализм, напротив, исходя из самосознания как единственной очевидности, данной нашему "я", берет под сомнение само существование внешнего мира.

 

5. СВОБОДА И ЦЕННОСТИ

В раскрытии проблематики свободы следует исходить не из изучаемого естественными науками внешнего мира. Свобода раскрывается нам в нашем внутреннем мире, в ядре нашего индивидуального "я", в оценивающем себя и мир субъекте. В анализе свобод важно не столько взаимоотношение свободы и необходимости, сколько взаимоотношение свободы и ценности, свободы и смысла, свободы и цели. Ибо не понятия закономерности, необходимости, причинности, а понятия цели, смысла и ценности заполняют содержание свободы. Без этих понятий свобода была бы равнозначна случайности и произволу. И учение Левицкого о свободе не случайно связано с развившейся уже в нашем ХХ веке аксиологией, философской теории ценностей, краткий очерк которой Левицкий дает в III части своих "Основ органического мировоззрения".

"Дать определение ценности, - пишет он там, - почти столь же трудно, как дать определение бытия. Ибо ценности суть нечто столь же первичное, как и бытие". Поэтому - по Левицкому - ценности не поддаются обычному определению через общий род и специфический видовой признак, и начинать описание понятия ценности надо не с определения, а со смыслового описания.

Прежде всего, следует различать между субъективными и объективными суждениями о ценностях. Субъективные суждения выражают фактическую оценку какого-либо объекта, без притязания на объективное значение этой оценки. Так мы говорим "этот человек мне нравится", не утверждая при этом, что данный человек обладает качествами, достойными того, чтобы нравиться. В отличие от этого в объективных суждениях о ценности утверждается объективная, положительная или отрицательная ценность объекта оценки. Так, например, суждение "этот человек добр", по меньшей мере в замысле, стремится отразить объективно существующее качество. Разумеется, объективные по форме суждения о ценностях нередко оказываются ошибочными. Но сам факт их существования показывает, что в человеке заложено стремление к выработке и признанию таких суждений.

Что же разумеем мы под "ценностями" как предметами объективных суждений? Ближайший формальный ответ на этот вопрос можно сформулировать так: ценности суть некие качества вещей, событий, личностей, выражаемые обычно в языке посредством имен прилагательных: добрый, злой, красивый, уродливый, нежный, грубый и так далее. Так, оценивая, мы говорим: этот человек добр или зол, этот пейзаж красив, этот поступок благороден. Качества, воспринимаемые нами, как ценные, всегда относятся к какому-либо носителю этих качеств, выражаемому посредством имени существительного. Попробуйте искусственно осмыслить ценности - и мир потеряет свое ценностное значение, станет бескачественным, мертвенным и схематичным, потеряет отношение к нашему "я" и, в сущности, перестанет нас интересовать.

Понимание ценностей, как качеств, носит, однако, неопределенно широкий характер: есть качества сами по себе не содержащие в себе ценности и приобретающие ее только в сочетании с другими качествами. Так краски и звуки суть качества, но лишь определенное сочетание их может быть положительно или отрицательно ценным, гармоничным или дисгармоничным. Ценности суть качества, но не все качества суть ценности. Ценными могут быть те качества, которые имеют для нас то или иное значение. Ценности суть те качества, которые обладают своей логической противоположностью, которые логически обратимы. Так ценность доброго предполагает противоценность злого, ценность красивого - противоценность безобразного. Ценности суть логически обратимые качества, качества, имеющие положительное или отрицательное значение. В понятии ценности скрещиваются категории "качества" и "значения".

Вместе с самими предметами качество их и наше отношение к ним, наши оценки непосредственно даны сознанию. Но даны они не столько в разумно мыслящей, сколько в эмоциональной редакции, при которой качества выступают не как признаки предметов, но как самое главное, как ценное в них. В эмоциях ценности переживаются, перестают быть только прилагательными к существительным, только качествами предметов, но сами становятся предметными данностями до такой степени, что носители качеств становятся относительно вторичными. В сфере эмоционального сознания действует примат качества над количеством, значения над обозначаемым, ценности над бытием. Если рассудок имеет склонность отвлекаться от всего качественного, считая ценности субъективными вторичными свойствами, то эмоциональное сознание показывает обратную склонность; в своих оценках мы сплошь да рядом пренебрегаем фактическим составом предметов и событий, нередко стилизуем этот состав, чтобы найти и пережить тот смысл, те ценности, которые в них содержатся.

Подобно тому, как качества предметов могут быть с успехом отвлечены от самих предметов, например цвета от вещей, в которые они окрашены - подобно этому ценности могут быть с успехом отвлечены от тех предметов и событий, которые этими ценностями обладают. Мало того, это отвлечение ценностей от предметов практически всегда совершается в акте переживания ценности. Таким путем образуются общие понятия о ценностях. "Красивый" из свойства того или иного предмета превращается в идею "красоты", которая лишь воплощается в различных своих формах, в различных событиях и предметах. Так мы говорим о красоте пейзажа, о доброте человека, о благородстве поступка. И суждения "этот пейзаж красив", "этот человек добр", "этот поступок благороден", выступают тогда как частный несовершенный случай, а порой и всего лишь символ конкретного воплощения идей красоты, добра, благородства.

Здесь мы имеем нечто аналогичное проблеме реальности общих понятий в логике, с тем, однако, отличием, что общие понятия о ценностях не поддаются рационализации. Рассудок, сам по себе, слеп к миру ценностей.

Описание феномена оценки и его места в жизни человеческой личности, феноменология ценностей, блестяще развитая Максом Шелером и Николаем Гартманом, позволяет современному философу подойти к проблеме свободы человека с новой стороны, поставить вопрос не о свободе действия, но о свободе оценки и оценивающего выбора. Подходя со стороны мира ценностей, момент, определяющий то или иное решение нашего "я", перестает быть причинным в смысле законов физической материальной природы. Причина наших хотений как бы вдвигается в самое наше "я". Я ценю благородство и поэтому хочу совершить благородный поступок. Я люблю добро и поэтому хочу быть добрым. В этом плане мой собственный эмпирический характер, мои склонности и способности превращаются в данный мне материал для моего поступка. Моя воля может оказаться слаба, и я не смогу повести себя так, как хотел бы. Мое хотение останется нереализованным. Но от этого оно не перестанет быть хотением, и наличие его не перестанет быть хотением, и наличие его не может быть оспорено. Оно не может оказаться более слабым мотивом в момент, когда во мне идет внутренняя борьба, когда я борюсь с моими собственными противоречивыми желаниями. Но взгляд на человеческое "я", как на простую "сумму психических свойств, представленных в двадцатых годах Корниловым в качестве "марксистской психологии", недаром отброшен даже в диамате. Никто в философии не представляет себе больше, что в случае множества несогласных мотивов решение будет независящим от меня математически определенным результатом перевеса более сильного мотива, проникнутого более интенсивным чувством.

Такой детерминизм, превращающий душу человека в своего рода игралище страстей, в котором побеждает наиболее интенсивная страсть в чистом виде, можно считать преодоленным не только у Левицкого. В нем есть своя доля правды, но признание органического единства личности можно ныне считать всеобщим. Душевная жизнь без сомнения должна рассматриваться как цельность, как взаимопроникнутость всех ее содержаний, как индивидуальный рад, в котором участвует вся личность целиком. Что же касается до соображения, что весь этот ряд с необходимостью определяется характером данной личности, то здесь действительно остроумное возражение Анри Бергсона

- в его книге "Время и свобода воли": В случае наших решений "напрасна будет ссылка на то, что мы подвергаемся всемогущему воздействию нашего характера. Наш характер ведь это опять же мы сами".

Для Левицкого, как и для Бергсона, "свобода это отношение конкретного 'я' к совершаемому этим 'я' акту. Это отношение неопределимо именно потому, что мы свободны".

И не надо смешивать вопрос о свободе воли с вопросом о силе воли. Сила воли бесспорно у разных людей различна. Но и слабая воля так же свободна, как сильная, и вопрос идет в сущности не о факте человеческой свободы, но о возможности ее реализации.

 

6. СВОБОДА КАК ШАНС И РИСК

Мы не будем останавливаться на описании больной фантазии, на пустой мечтательности, маниловщине, на всякого рода патологии свободы, которой Левицкий посвящает достаточное место в своей книге. И только в качестве иллюстрации укажем, что по Левицкому созданные творческим воображением образы... приобретают объективное значение на только, скажем, в машиностроении. В его концепции: "действительно все, что действует" и "образ Ивана Карамазова оказал куда большее влияние на человечество, нежели миллионы безродных иванов".

Мы пропустим также и очень существенную для солидаристов проблему того труда, который надо приложить для реализации всякого замысла, подчеркнув только еще раз, что для Левицкого и солидаристов гносеологическая гегелевская формула "свобода есть осознанная необходимость" преображается в онтологическую творческую формулу "необходимость - плод реализации свободы". Процесс нисхождения свободно замышленного в царство необходимости и все трудности этого нисхождения свободный читатель может вообразить себе сам.

Довольно того, что несотворенной свободе Бердяева противопоставляет творящую свободу воплощения замысла, воплощения, подпадающего, однако, под власть необходимости и потому заведомо несовершенного.

Заканчивая же свою книгу, он пишет: "Та легкость, которая непосредственно ощущается нами в слове 'свобода' - обманная легкость. Под ней таится бремя свободы, которое, однако, нам необходимо свободно принять на себя, чтобы иго свободы стало благом. Свобода приносит плоды вовсе не автоматически, скорее сознание свободы приносит с собой величайшую ответственность".

"Свободу нужно любить, по завету Бетховена, больше жизни. Но только через творчество, через служение ценностям высшим, чем свобода, свобода исполняет себя и предохраняет нас от легиона демонов рабства, прикрывающихся масками свободы".

"Свобода есть шанс и риск. И лишь через использование этого шанса и через опасности, связанные с этим риском, можем мы достигнуть подлинной свободы".

---

[Солидарность] [Содержание] [НТС] [Библиотека НТС] [Солидаризм] [Библиотечка солидариста] [Термины] [Главнейшие произведения С.А.Левицкого]