[Содержание] [НТС] [Библиотека НТС] [Солидаризм] [Библиотечка солидариста] [Термины] [Раздел 2]

---

1.ЭТИКА СУБЛИМАЦИИ

1.1. Вышеславцев и Фрейд

Творческая жизнь человека, особенно же философа, обычно централизуется вокруг определенной мысли или системы мыслей, вокруг определенного умозрения, которое можно назвать его основной интуицией. Для Бориса Петровича Вышеславцева (и это то и делает его таким нам близким) - это стихийное переживание доброго начала в человеке, его способность любить добро, стремиться к высокому и прекрасному. Отсюда его всю жизнь не ослабевающий интерес к вопросам этики и к вопросам права. Отсюда его всю жизнь не ослабевавший интерес к вопросам этики и к вопросам права. Отсюда его оригинальные нравственные концепции, но отсюда же и его замечательные анализы антиномии солидарности и борьбы, права и власти, и его стихийное отвращение от всего, что воспринимается им как "спекуляция на понижение", теме которой он, впрочем, посвятил специальный этюд "Трагизм возвышенного и спекуляция на понижение".

Оставив в стороне диссертационную работу Вышеславцева "Этика Фихте", начнем поэтому со ставшей теперь тоже, к сожалению, библиографической редкостью вышедшей в Париже в 1931 году книги "Этика преображенного эроса". По словам о. Василия Зеньковского, автора двухтомной "Истории русской философии", "мы находим здесь опыт построения 'новой этики' и отвержение этики нормативной, - но все это связано с оригинальной и интересной антропологией, которую Вышеславцев развивает в своей книге. Его тема есть проблема динамики духа, разыскание тех 'движущих сил', которые обуславливают в человеке реализацию всяческого 'смысла'. Заслуга Вышеславцева заключается не столько в оригинальности, сколько в блестящей интерпретации новых психологических концепций в их удачнейшем применении к проблемам этики".

Нам кажется, что Зеньковский не вполне прав, считая Вышеславцева, главным образом, интерпретатором. Но повинна здесь, прежде всего, скромность этого философа. Человек огромной эрудиции, Вышеславцев тщательно указывает все источники своих идей. В противоположность Бердяеву, всегда говорящему от себя, он как бы все время повторяет читателю: впрочем, это не я придумал, вы можете найти это в Евангелии, а вот это - у апостола Павла, а это - у Платона, у Дионисия Ареопагита, или у Макса Шелера или у Николая Гартмана. А вот это понятие введено Фрейдом, а вот об этом думал уже Юнг. И вообще я всего только применил некоторые открытия современной аналитической психологии.

 

1.2. Профанация и сублимация

Эпохальные открытия в психологии, сделанные Фрейдом, считаются в Советском Союзе чуть ли не лженаучными. Они сделаны, однако, не в кабинете философа и не в лаборатории психологического института. Они сделаны в практической работе врача психиатра и проверены клинической практикой. Энгельс, для которого практика была решающим критерием даже для философских построений, вероятно, задумался бы над этим фактом: с помощью выработанной Фрейдом техники психоанализа, ведущей к "сублимации", к преображению инстинктивных влечений, не сотни, а десятки тысяч душевнобольных были излечены от недугов. Фрейд ошибался во многом, но его основополагающее утверждение: душевная жизнь человека гораздо шире его сознания и в своей эмоционально-волевой основе определяется бессознательным, - экспериментально доказано, и оспаривать его значит спорить с наукой.

Будучи гениальным врачом-исследователем, Фрейд, однако, ни в какой мере не был философом и не претендовал быть философом. Он, не задумываясь, разделял модные в то время среди врачей полупозитивистские и полуматериалистические взгляды, согласно которым человек, прежде всего, животное, человеческое общество - сумма входящих в него индивидов, а человеческая мораль - порождение общественных отношений.

Свои научные открытия он делал ради излечения больных и применял в терапевтической практике. Многие положения его теории ныне отброшены или переработаны его последователями. Но лежащее в их основе учение о подсознательной душевной жизни и ее отношение к сознанию осталось при этом в силе.

Судьбу первоначального фрейдизма можно смело сравнить с судьбой первоначального дарвинизма, тоже ведь означавшего революцию в биологии. Фрейдовская "Психология сна" содержит в себе не меньше ошибок, чем дарвиновское "Происхождение видов", но основная интуиция Фрейда, - душевная жизнь человека нее исчерпывается его сознанием, - так же верна, как основная интуиция Дарвина, заставившего ученых биологов отказаться от представления о неизменности видов. Благодаря Фрейду психология вышла из состояния статически описательной науки и вошла в сферу душевной динамики. В результате его работы, мы знаем не только, что душевная жизнь человека не исчерпывается его сознанием, что большое, может быть решающее, место в ней занимают подсознательные животные влечения, мы знаем отчасти и место этих влечений в душевной структуре культурного человека и механизм их взаимоотношения с нашим сознательным "я".

Мы знаем не только, что животные инстинкты в человеке отнюдь не исчезли, но в ходе развития культуры подавлены и вытеснены в нижний слой души, в подсознание. Мы знаем также, что психическая энергия этих инстинктов преображается, или, говоря языком аналитической психологии, "сублимируется" и выражает себя в деятельности воображения. Воображение же необходимый элемент творчества, но в равной мере источник нервных заболеваний. Всякий творец, художник, ученый или изобретатель - знает, что вдохновение, приносящее ему неожиданные образы или мысли, является из таинственных глубин его души, и выражение "мне пришло в голову" гораздо точнее выражает подлинное положение вещей, нежели неупотребительное в русском языке "я помыслил".

Натуралистическая установка Фрейда, видевшего в человеке в первую очередь биологический индивид, с деятельностью, центрированной вокруг задач самосохранения и размножения, натолкнула его, однако, на ряд неверных выводов из накопленного им экспериментального материала и привела к крайнему пессимизму в оценке человеческой природы.

Подобно Марксу и Энгельсу, видевшим в духовной жизни всего лишь надстройку над материальным базисом производственных отношений, Фрейд видит в сознании тоже своего рода надстройку над подсознательным животным базисом душевной жизни. Для Фрейда, как для Маркса и Энгельса, надстройка эта скорее пассивна, а обратное действие ее на базис вторично. То, что происходит в ней, - жизнь духа, образование идей, создание художественных образов, работа мысли, рождающая науку и технику, - может быть сведено, редуцировано к тому, что происходит в базисе; у Маркса - к производственным отношениям, у Фрейда - к животным влечениям; у обоих - к эгоистическому использованию человеком природы и себе подобных. И там, и тут, говоря языком Вышеславцева, имеет место "спекуляция на понижение", редуцирование сложного к простому, сведение возвышенного к низменному.

По Фрейду религия - это "всеобщий маниакальный невроз", в котором увековечивается иллюзия любящего небесного Отца, обещающего счастье в потусторонней жизни в обмен на отказ от инстинктивных влечений в земном бытии. Фрейд утверждает, что цивилизация, как подавление природных влечений, неразрывно связана с неврозами, причем так, что, чем выше уровень культуры, тем больше неврозов, и, наоборот, чем меньше подавления инстинктов, тем меньше неврозов, но и меньше культуры. Если верить Фрейду, выходит, что общество, с его постоянно возрастающей тенденцией к подавлению, делает человека все более и более несчастным и заставляет искать облегчения в сублимации своих инстинктов, в творчестве и в любви, а если это не удается, ото в суррогатах, в наркотиках и душевных болезнях. Когда же, однако, сдерживающие силы цивилизации ослабевают, мы видим людей такими, как они есть, "дикими зверями, которым чужда мысль о пощаде даже по отношению к себе подобным".

Вышеславцев посвящает критике Фрейда лишь одну короткую главу своей книги, считая ошибки Фрейда классическими для натуралистического мышления и указав лишь, что они представляют собой неудачную попытку при помощи хорошо знакомых естественнику и испытанных им категорий природы проникнуть в сверхприродную сферу духа.

"Категориальное объяснение высшего посредством низшего, - пишет Вышеславцев, - есть типичное нарушение иерархического закона категорий механизма и химизма; объяснение явлений духа при помощи категорий материального пространственного бытия".

Такое сведение высшего к низшему, редукция сложного к простейшему в области нравственной жизни называется "профанацией". Гете говорит, что "для лакеев нет великих людей". И в определенном смысле он прав. Конечно, сведение любви к половому влечению, - как это имеет место у Фрейда, - есть типичная профанация, т.е. низвержение высокого и заподазривание священного. Причем научно интересный и ценный, но этически и эстетически невыносимый и мешающий сублимации.

Объясняя понятие сублимации, Вышеславцев цитирует стихи Владимира Соловьева:

Свет из тьмы, над темной глыбой
Вознестися не могли бы
Лики роз твоих,
Если б в сумрачное лоно
Не впивался погруженный
Темный корень их.

Сублимация противоположна профанации, она есть возведение низшего к высшему, поднятие, облагорожение, и Вышеславцев очень тонко и верно отмечает, что открытое Фрейдом явление сублимации животных инстинктов, например, превращение похоти в любовь, не укладывается в рамки его собственных натуралистических взглядов и истолковано им неправильно.

"Но как же понижение может сублимировать?" - спрашивает Вышеславцев. Ведь "утверждение, что можно все объяснить с помощью низших категорий, вообще отрицает самостоятельное значение высших... а если нет высшего, то как возводить, сублимировать низшее? Самое серьезное возражение Фрейду состоит в том, что в его мировоззрении сублимация невозможна".

Необходимо поставить философский вопрос: как возможна сублимация, возвышение, преображение низшего в высшее? Она возможна только если есть Возвышенное. Сублимация есть всегда возвышение над природой и в рамках натурализма - просто невозможна, т.к. все надматериальное, все надприродное для него, в сущности, иллюзия. Индивидуальная любовь есть иллюзия, надстройка над сексуальным фундаментом; религия и стремление к идеалам - тоже иллюзия, тоже надстройка над материальными интересами, в том числе и над желанием удовлетворить половое влечение. Не иллюзия - только удовлетворение материальных потребностей.

Спрашивается, откуда же берутся те моральные идеи, которые стремятся управлять сексуальностью, которые осуществляют ее подавление, а затем сублимацию? В натуралистическом мировоззрении Фрейда их вообще принципиально не существует. Он может и должен объяснять всякую мораль как сублимированную сексуальность. Но тогда мы получим порочный круг: все высшие моральные чувства объясняются из сублимированной сексуальности, сублимация же сексуальности объясняется из существования морали, которая своими запретами подавляет животные влечения и перенаправляет их на высшие задачи? Но что же такое эти высшие задачи? Откуда они берутся? Где верх и где низ? На это никакой натурализм ответить не может".

 

1.3. Сублимация и Эрос

"Философская критика Фрейда, впрочем, весьма легка, - отмечает Вышеславцев, - философская несостоятельность материализма и натурализма давно выяснена. Гораздо труднее оценить по достоинству тот клад и ту таинственную глубину, которую открыл Фрейд, а главное - философски с нею справиться". Этой задаче в сущности и посвящена книга о "Преображенном Эросе", которую можно расценивать как очень ценную попытку построить этику сублимации. Что же такое сублимация по Вышеславцеву?

По мнению Вышеславцева, "гениальным предвосхищением и вместе с тем существеннейшей поправкой к Фрейду является изложенное в 'Пире' Платоново учение об Эросе. Платоновский Эрос бесконечно больше объемлет, нежели libido sexualis, нежели даже эротическая влюбленность. Это его корни и цветы, но не его всеобъемлющее древо жизни". Ибо Эрос Платона "означает существенную и несводимую функцию души, функцию стремления, направленную на возрастание бытия, на то, чтобы сделать его более ценным.

Все творчество, вся культура и вся религия есть сублимация Эроса, когда он не подавляется, но направляется на то, что принимается человеком как ценность. И рассмотренный в этом свете психоанализ экспериментально показывает, как, путем сублимации, из хаоса темных эротических сил души возникает космос любви, красоты, влюбленность в жизнь, жажда полноты, полноценности, рождение в красоте и жажда воплощения".

В этом смысле, т.е. как религия любви, глубоко эротично христианство. Вышеславцев очень ясно видит это и указывает, что "эрос брачной любви допускает сублимацию во Христа и в Церковь" и поэтому есть "великая тайна и таинство". Больше того, по его мнению, "здесь центр христианских тайн, ибо все христианские символы из Эроса вырастают: Отец, Сын, Матерь, братья, Жених, Невеста. Если бы влюбленность, брак, материнство, отцовство были чем-то низким и презренным, то эти символы не могли бы возникнуть. В них заключачается возможность могучей сублимации Эроса... Если бы Эрос был презренен, то как могла бы Песнь Песней стоять в каноне священных книг?"

 

1.4. Богословское интермеццо

В противоположность Фрейду и Марксу, - философствование Вышеславцева, - как, впрочем, и философствование солидаристов, - направлено, если можно так выразиться, не снизу вверх, а сверху вниз. Оно не стремится профанировать категории духа, свести их к категориям материального бытия. Оно ясно видит их своеобразие. Оно хочет понять развитие научных знаний из внутренней логики научного мышления, развитие и смену художественных стилей из внутренней логики художественного творчества, не обязательно ставя при этом вопрос об отношении науки или искусства к производству благ и удовлетворению потребностей. Оно не склонно заниматься психоанализом творчества Достоевского и не считает существенной связь Реформации с крестьянскими восстаниями XVI века.

Зато тем более высоко оно оценивает все, что думали до нас великие мыслители, пророки, ученые и художники всех времен и народов, видя в том, что сделано ими, выражение внутренней логики и неповторимого своеобразия, самозаконности и самостоятельности каждой сферы бытия. Оно отвергает постулат Гегеля, думавшего, что материя подчиняется законам духа. Но на том же основании оно отвергает и убеждение Маркса и Фрейда, считавших, что дух - эманация материи...

Но не будем отвлекаться в сторону, Сказанного достаточно, чтобы объяснить, почему, строя свою этику сублимации, давая иное нравственное истолкование открытиям аналитической психологии, Вышеславцев не проходит мимо лежащего перед ним богословского наследия, почему его книга о преображении эроса начинается с несколько богословски звучащих глав "Антитеза закона и благодати".

Вышеславцев опытный и умелый диалектик. Он ведет свою мысль путем противопоставлений, и изложение этики начинается у него противопоставлением новозаветной этики благодати ветхозаветной этике закона.

"Что такое 'закон'? - пишет Вышеславцев. - Закон как религиозный, так и юридический, есть, прежде всего, норма внешнего поведения, это постановления: 'не прикасайся', 'не вкушай', 'не дотрагивайся'.... 'Зачем вы держитесь этих учений - спрашивает апостол Павел: никто не осуждает вас за пищу,. или питье, или за какой-нибудь праздник, или субботу'. Все это лишь 'заповеди и учение человеческое', 'закон заповеди плотской', в спасительность которого могут верить лишь на плоть надеющиеся.

Таким, на плоть надеющимся, противопоставляются 'не на плоть надеющиеся', 'служащие Богу духом', живущие духом, вольные духом. Они и есть те поклонники, которых, по слову Христову, ищет себе Отец, - поклонники 'в духе и истине'.

Но Дух Святой есть благодать, радость и утешение, и то, что противопоставляется религии, признающей высшей ценностью Закон, есть иная ценность, есть то самое 'обличение вещей невидимых' и реализация надежд, которые апостол Павел определяет, как веру. Закону противопоставляется благодатная вера, как непосредственное отношение между Богом и человеком, не через посредство приказов и запретов Закона, а в интимно-сердечном прикосновении любви.

На путях закона невозможно то любовное, сыновнее отношение к Богу, которое спасает, преображает, 'обоживает' человека и созидает Царство Божие сначала внутри нас, а потом и везде. Оно есть потому, что закон есть 'покрывало, лежащее на сердце', которое и доныне не снято для тех, кто живет еще в Ветхом Завете (а таких большинство!), Бог закрыт завесой закона. Нет отношений дружбы и сыновства, а есть отношение Законодателя и подзаконного, Владыки и раба. Раб боится взирать на Господина и лишь слышит голос Его в требованиях Закона.

Покрывало закона снимается с сердца благодатью. В благодатном творческом порыве сердце начинает жить в духе и дышать духом свободы.

Таким образом, пребывание под законом определяется, как рабство, а благодать Христова, как свобода. Есть два завета, - говорит апостол Павел, - 'один от горы Синайской рождающий в рабство' - это 'нынешний Иерусалим, ибо он с детьми своими в рабстве'. Другой: 'вышний Иерусалим, он свободен, он матерь всем нам', мы дети свободы. 'Итак стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства'.

Евангелие, Новый Завет, особенно в толковании апостола Павла, прокладывает четкую грань между правом и нравственностью. Этика отрывается от права и правотворчества, как сфера не подзаконная, а сверхзаконная, метаюридическая, сфера благодати, любви и свободы: 'На таковых нет закона!'"

 

1.5. Этика и сублимация

Вышеславцев не пытается переводить эти богословские утверждения на язык современной аналитической психологии, кстати сказать, не менее сложный и еще более непонятный непосвященному. Он переводит и то, и другое на язык философии, очень убедительно показывая, что вытеснение в подсознание нежелательных, стыдных и запрещенных влечений - есть функция закона, а сублимация их, преображение в любовь и в творчество - функция благодати.

"Закон в его императивной, повелевающей и запрещающей силе не отменяется и не исчезает, но восполняется, - пишет он в "Этике преображенного эроса". В Нагорной проповеди Иисус говорит, что пришел 'не упразднить, но исполнить'. Этика закона, особенно естественного закона добра, записанного в сердцах, основанного на чувстве справедливости - есть самая возвышенная форма этики, какая возможно до Христа и вне Христа. Так зачем же нужна еще благодать и искупление? Почему Христос есть Спаситель? Или, говоря языком психоанализа, если есть механизм подавления и вытеснения, если душа способна опустить свои животные страсти в такие глубины подсознания, что наше сознательное 'я' даже на догадывается о них, зачем еще нужна сублимация?

Ответ очень прост: потому что, хотя закон и указывает, где преступление и где грех, он бессилен бороться с грехом. Он может ограничить и даже уничтожить преступника, но он не может исправить его, не может вернуть ему честность. Он может только произнести суждение, которое превращается в осуждение и проклятие. Закон не может жалеть, прощать, давать то 'оправдание даром', которое дает благодать. Такие понятия как покаяние, искупление, прощение совершенного греха лежат за пределами закона, они метаюридичны. В праве преступление подлежит наказанию, никогда не прощению. Закон порождает справедливое негодование по отношению к грешнику и преступнику. Это негодование справедливо, но все же это отрицательный аффект. Он не спасает, не животворит. Он губит и умерщвляет (хотя бы и справедливо)...

Положительные аффекты в отношении к совратившимся, к нарушителям закона, к грешникам и преступникам - это нечто новое, неслыханное в царстве закона: закон не может любить грешников, а Христос может. Он предлагает совершенно иной путь борьбы со злом. Путь новый странный и парадоксальный. Христианство не новая система заповедей, запретов, императивов, норм, это не новый закон, но революция в законе. Это приглашение, зов в царство творческой любви, в царство конкретного любовного творчества. Любовь действует не по правилам. Она иногда соблюдает форму закона, иногда нарушает. Иногда пользуется правом, иногда жертвует правом...

Но мало того, в природе человека есть, известное уже древним, нечто неподчиняющееся закону, какой-то 'дух противоречия'". И он прямо провоцируется запретом и велением закона. Закон прав в том, чего он требует, но виноват вы том, что своей императивной нормой вызывает дух противления и, следовательно, вызывает обратное тому чего требует, - вызывает искушение преступить. Закон прямо является поводом, мотивом для греха. Ставя запрет 'не пожелай'.

И тут разоблачающие, профанирующие и, казалось бы, ужасающие открытия Фрейда, истолкованные им столь пессимистически, в философии Вышеславцева оказываются новой опорой для обоснования этики благодати. Уже апостол Павел знал, что между велением закона и решением человека лежит таинственная сфера "плоти", подсознательная сфера аффектов и не менее таинственная сфера свободы. "Сознательный закон, обращенный к воле, - пишет Вышеславцев, - вызывает обратное действие в силу противодействия подсознательного. И это противодействие тем сильнее, чем больше усилие воли, желающее исполнить требование". Это неизменное свойство подсознания формулируется в психологии как "закон преображенного усилия". Наличие его подтверждается экспериментально. Каждый может повторить эти эксперименты. И один из крупнейших психоаналитиков, друг Вышеславцева, Карл Густав Юнг недаром считает добронравные наставления самым худшим методом воспитания.

"В чем же заключается средство к овладению подсознательными силами души, к превращению злых, агрессивных и похотливых влечений в творческие? Как направить их на служение в духе и истине?", - спрашивает Вышеславцев и тут же отвечает, что "неудача императивной нормы и ее столкновение с законом иррационального противоборства указывает для этого путь. Подсознание не подчиняется прямому велению. Закон обращается к разумной воле и действует в средней рассудочной сфере, освещенной сознанием. Подсознание остается для него закрытым. Нужно уметь проникать в подсознание, отмечать, что в нем происходит и влиять на него. Прямым путем это невозможно, но возможно обходным путем через воображение. Здесь и лежит заслуга Фрейда и его открытие эротической природы подсознания, причем понятие эротизма следует понимать гораздо шире, нежели его понимал сам Фрейд.

Эту необходимость осознали уже при его жизни его ученики и сотрудники, прежде всего Юнг и Адлер. Так Юнг понимал фрейдовскую сексуальность, 'либидо', как основную психическую энергию, соответствующую в области психического бытия тому, что называется 'энергией' в физике. Бодуэн предложил для нее название 'эмоционального потенциала'. Для Адлера эта движущая пружина души есть жажда власти и господства.

Но как бы ни определить ее, в ней лежит та самая функция стремления, которая влечет душу к возлюбленному, избранному ею предмету. Стремлению предшествует воображение. Воображаемый образ представляется желанным или, наоборот, отталкивающим.

"Страсти совсем не плохи сами по себе, - пишет далее Вышеславцев, - вожделение на языке христианства, либидо на языке психоанализа может принимать формы сластолюбия и разврата, но и наоборот, может найти формы любви и самоотдачи возлюбленному предмету".

И Вышеславцев очень удачно цитирует одного из крупнейших византийских философов Максима Исповедника: "Не пища плоха, но чревоугодие; не произведение на свет детей, но блуд; не деньги, но скупость; не слава а тщеславие. Ничто не дурно в вещах, а дурно извращенное пользование ими, которое происходит от того, что ум не заботится об обделки (культивировании - Б.В.) природы".

Воображение, как утверждает Вышеславцев, опираясь на современную психологию, обладает особым способом воздействия на подсознание, органическим сродством с ним. "Подсознание, - пишет он, - питается образами воображения и питает их. Оно как бы дремлет и видит сны, которые не сознает. Иногда эти сны уплотняются до степени прекрасных образов искусства или жизненных безумств. Но и обратно, в жизни или искусстве воспринятые образы поселяются в подсознании и производят свое невидимое, благое или злое действие. Фрейд в своей толковании снов нашел метод, как отыскивать в подсознании вредные образы и как извлекать их оттуда, излечивая таким образом душу от нервных заболеваний".

Вышеславцев вместе с Тертуллианом твердо убежден, что душа по природе своей христианка. Иными словами, что либидо, инстинктивное страстное влечение, по самой природе своей тянется к прекрасному. Отсюда склонность человеческой психики к сублимации низших влечений, к украшению и совершенствованию любимого предмета, к возвышению и росту. Вышеславцев считает гениальными слова Достоевского "красота спасет мир". То, что Фрейд обозначил как сексуальность и либидо, лишь примитивная форма любви. Любить же человек хочет, прежде всего, то, что представляется ему прекрасным.

Так вы небольшой по объему книжке, - в "Этике преображенного эроса" нет и трехсот страниц, - Вышеславцеву удалось философски переосмыслить найденные в психотерапевтическом кабинете научные открытия Фрейда и положить их в основу этики сублимации или, если угодно, сделать ее дополнительной опорой для христианской этики благодати. Его широко задуманный синтез не везде доведен до конца и неточен в некоторых деталях. Но мы не будем заниматься критикой его концепция. Нам важны не ее слабые, а ее сильные стороны, не ее недостатки, а ее несомненные достоинства. Ибо в опоре на современную аналитическую психологию Вышеславцеву, думается нам, удалось дать новое обоснование системы этики, построенной на благодатной, свободной любви человека к добру, красоте и истине, подчеркнуть, что тяга к возвышенному, способность восходить от низшего к высшему - интегральное свойство человеческой психики.

Задача морального воспитания - использовать это свойство. Выбирать для этого между этикой запрещающих норм и этикой сублимации, между этикой долга и этикой любви, нет никакой надобности. Ибо в запрещающих и обязывающих нормах закона выражается лишь некий минимум нравственного поведения; максимум выражен в этике христианской любви и самопожертвования. Феномен вытеснения запретных влечений и сублимации их в творческой любви к миру вскрывает психологическую механику, пользуясь которой можно противодействовать губительной профанации ценностей, без которых человек становится слеп, а существование его бессмысленно.

Больше того, если в основе этики закона и долга лежит общеобязательное и конформизирующее начало (вспомните Канта с его категорическим императивом, требующим руководствоваться в своих поступках таким правилом, которое могло бы стать всеобщим законом!), если в самой основе закона и долга лежит идея равенства и одинаковости людей, то в благодатной любви, не отменяющей, конечно, нравственного равенства прав и обязанностей (вспомните евангельское "не отменить Я пришел, но восполнить"!), лежит верное знание о заведомом неравенстве людей и забота о личной судьбе и совершенстве каждого в его неповторимой отдельности. Если закон и долг призваны заботиться об общем и обо всех сразу, то благодать и любовь видят в живом человеке избранника, ищущего свой личный, особенный путь к служению тому, что он любит.

Этическое учение Вышеславцева, согласуя эти давно открытые истины с данными современной аналитической психологии, дает новое подтверждение свободной автономии личности. В этом, думается, и лежит его главная ценность.

---

[Содержание] [НТС] [Библиотека НТС] [Солидаризм] [Библиотечка солидариста] [Термины] [Раздел 2]