Главная ›

Главы 1-3 | Часть 2 | Б.Прянишников. Новопоколенцы

[Часть I, главы 16-18] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Главы 4-6]

Часть II - “Льдина”


Глава I
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВО ФРАНЦИИ

В разгар кампании по разоблачению дел “Внутренней линии” Р.П. Рончевский получил письмо от М.А. Георгиевского с приложением, адресованным лично мне.

Михаил Александрович писал, что у Союза открывается полезная для борьбы с большевиками возможность “закрытой работы”. Дело шло об организации тайной типографии Союза в Германии. Принимая решение по этому вопросу. Исполнительное Бюро Совета НТСНП остановило свой выбор на белградце А.С. Казанцеве и на мне, как наиболее подходящих кандидатах для составления и печатания союзной литературы.

Как писал М.А., мне нужно выхлопотать нансеновский паспорт и визу в Германию, а также и обратную французскую визу с расчетом возвращения во Францию через шесть месяцев. Поначалу в письме М.А. не было ничего точного и определенного относительно условий и обстановки, в которой нам предстояло жить и работать.

Это предложение застало меня врасплох. С одной стороны, хотелось побывать на ответственной работе, с нашей точки зрения очень важной. С другой стороны, не хотелось покидать полюбившийся мне за долгие годы жизни Лион, а главное - соратников по Лионскому отделению Союза.

После недолгих, но довольно мучительных размышлений, в сумрачный октябрьский день, я сказал Рончевскому, что принимаю предложение Исполнительного Бюро. В Белград полетел воздушной почтой ответ с моим согласием. Жребий был брошен - открывалась новая страница в моей жизни, полная неизвестности и, возможно, риска.

Конечно, сперва я не представлял себе той политической и бытовой обстановки, в которой предстояло жить и работать. Прежде всего, меня удивляло то обстоятельство, что нам, членам НТСНП, придется действовать в Германии Гитлера, никак не настроенной к сотрудничеству с русской национальной эмиграцией.

Круговые поездки М.А. Георгиевского по Европе и его беседы с политическими деятелями уже давно привели руководство НТСНП к убеждению в том, что Гитлер и его соратники ставят перед собою цели, не имеющие ничего общего с освобождением России от большевиков. Следовательно, и вопрос - что же можно делать на территории Германии в таких условиях?

Со временем многое стало ясно - наше предприятие было связано с другими иностранными факторами, устроившими нашу работу в условиях, не совпадавших с целями и интересами гитлеровской Германии.

Для начала я отправился во Дворец Правосудия в Лионе и попросил нансеновский паспорт на поездку в Германию с возвращением в течение шести месяцев. Паспорт был вскоре готов, и я, думая, что виза из Берлина придет в Лион, раза три совершенно напрасно наведывался в немецкое консульство в Лионе. Каждый раз меня встречали там не очень любезно и в заключение сказали, что за получением визы в Германию, да еще, тем более, нансенисту, следует обращаться в генеральное консульство в Париже. Я махнул рукой, написал коротко Поремскому о положении дел и решил ждать дондеже.

Через некоторое время, кажется, в середине декабря, от Поремского пришло известие о наличии для меня визы в генеральном консульстве Германии в Париже. Нужно было собираться в путь-дорогу, прощаться с полюбившимися друзьями и многочисленными знакомыми, сдавать должность секретаря Русского Эмигрантского Комитета в Лионе, прощаться с милейшим председателем Комитета Армином Михайловичем Клуссиншем.

В ночь на 7 января 1938 года на вокзале Перраш меня провожали Р.П. Рончевский, его будущая жена Алла Алексеевна, Г.А. Бабиков, Г.К. Ильченко. Странные чувства обуревали меня в этот момент. Как будто уезжал я только на шесть месяцев. А подсознательно что-то говорило о предстоявшем долгом отсутствии, быть может, об окончательном и бесповоротном шаге в направлении к России... Кто тогда не верил в то, что в результате близившейся новой мировой войны Россия освободится и станет опять национальным государством?

А обстановка в мире накалялась с каждым годом, о войне говорили все как о чем-то совершенно неустранимом и непреодолимом. А если война, то при всех условиях мы, как организация русских молодых зарубежных сил, будем вовлечены в водоворот мировых событий со всеми их опасностями и превратностями судьбы...

Думая о близившихся испытаниях, я машинально отвечал на добрые пожелания и напутствия друзей. Но вот раздался возглас кондуктора “ан вуатюр!”. Дружески обнялись, распростились. Друзья махали руками вслед уходившему поезду до тех пор, пока на повороте провожавшие не растаяли в ночной мгле, едва прорезаемой лучами вокзальных фонарей.

Я вошел в вагон, уселся около окна. И что-то подсознательное сказало мне, что в этот город я больше не вернусь. Так впоследствии и случилось. Впрочем, я вернулся в Лион много лет спустя, но уже не как его житель, а как американский турист, в котором после долгих лет отсутствия воспылало нечто вроде ностальгии.

Под стук колес скорого поезда, уносившего меня навстречу неизвестности, думалось о многом. Прежде всего о России, о ее судьбе, о нашем патриотическом долге перед нею. Об оставшихся в Лионе друзьях. О том, что завтра будет в Париже, а через неделю - в Берлине. В том Берлине, куда душа не тянулась, о том Берлине, который временами казался западней - о чувствах и мыслях гитлеровцев в отношении России и эмиграции нам было уже известно немало.

Ранним утром поезд подходил к Лионскому вокзалу. Не впервые мне приходилось выходить на этом вокзале с большими часами на огромной башне. Но и тут у меня было то же чувство, что и на вокзале Перраш в Лионе - не скоро я увижу и этот вокзал. И, действительно, увидел его я много лет спустя как американский турист в 1960 и 1962 годах.

Сев в такси и погрузив свои два увесистых чемодана, в которые вошло все нажитое за двенадцать с лишком лет жизни во Франции, я направился на улицу Бломе, где в доме № 34 помещался клуб Парижского отделения НТСНП. Здесь меня встретил С.С. Алексеев, устроивший мне возможность отдыха.

Вечером я встретился с Поремским. Уединившись, мы приступили к беседе о моей тайной командировке. Поремский рассказал мне, что в ближайшем будущем мне предстоит работать в Берлине (к моему большому удивлению!) с японцами. Это при их помощи и содействии НТСНП сможет организовать небольшую тайную типографию для изготовления листовок и небольших брошюр, пропагандирующих идеи НТСНП в России. Подробные указания я должен получить на месте от С.А. Субботина, генерального представителя НТСНП в Германии, и “бледнолицых братьев” - условная кличка, данная нами японцам.

Из беседы с Поремским, приоткрывшим мне завесу, но знавшим далеко не все, у меня создалась примерная картина: пользуясь своими союзными отношениями с немцами, японцы устраивают нам возможности пропагандного, хотя и ограниченного вторжения на родную землю. Делается это вопреки внешней политике Германии в русском вопросе и, вероятно, в обмен на какие-то услуги, оказываемые немецкой военной разведке японцами в каком-то другом месте...

Впрочем, после приезда в Берлин я удостоверился в том, что моя первоначальная схема была далекой от полноты.

Мои парижские дни летели быстро. Я бывал на собраниях Парижского отделения Союза, беседовал с отдельными друзьями по отдельным вопросам, в свободное время ходил в музеи. Как-то вечером С.П. Рождественский и Б.М. Виноградов повели меня в театр “Ришелье”, где Театр Русской Драмы давал свой очередной спектакль. Кажется, то была пьеса Островского “Свои люди, сочтемся”. Давно не бывал уже в настоящем русском театре с настоящими, хорошими артистами и внимательной аудиторией. То было еще в хорошие времена бытия русской колонии в Париже, жившей полнокровной жизнью и сумевшей в условиях чужбины сохранить свои культурные ценности. На сцене я увидел старых знакомых еще по Лемносу, актеров Загребельского и Субботина. Во времена Лемноса они были еще талантливыми любителями. А в этот вечер они предстали опытными, настоящими актерами. С большим удовольствием я смотрел пьесу, восхищаясь прекрасной игрой и продуманностью постановки.

Выходя, обменялся с моими спутниками впечатлениями от спектакля. А затем мне пришло на ум: почему в наших театрах ставят преимущественно Островского? Ведь этот быт, быт купеческий и приказчичий, отошел в прошлое, но до сих пор герои Островского близки и дороги зрителю? Видимо, старая Россия еще крепко живет в умах и душах зарубежных скитальцев, сидящих на чемоданах и мечтающих о скором возврате в родные края.

На следующий день я отправился на пляс де ля Маделейн, зашел в бюро Кука и заказал билет на международный поезд Париж - Берлин - Варшава. Пока я осматривал чудесный собор Магдалины, бюро Кука успело изготовить билет и плацкарту. Собственно говоря, я даже не знаю, зачем я заказал плацкарту. Вероятно, это было по старой русской привычке. Как вскоре я и убедился, в плацкарте нужды не было никакой - вплоть до Аахена в купе было только два пассажира: я и перс, ехавший в Берлин по торговым делам.

Настал день прощания с друзьями в Париже. То было кажется, 13 января, когда вечером на гар дю Нор меня провожали в путь Б.М. Виноградов и Н.Ст. Мельников, видные члены Парижского отделения НТСНП. Было холодно, пронизывало мокрой мглой, перемешавшейся с черным дымом паровозов, выпускавших клубы дыма под прокопченным стеклянным сводом вокзала.

Настроение было приподнятое, беседа шла весело, и были полны мы оптимизма. Верили в лучшее со всей силой молодых еще сердец.

Быстро промелькнули последние минуты перед отходом поезда. Крепко пожав руки провожавшим меня друзьям, я вошел в вагон. Медленно двинулся в путь поезд, а вместе с ним и кончилась моя жизнь во Франции. Начинался новый, полный неизвестности период моей жизни - жизни в стране, к которой еще со времен Первой мировой воины и революции у меня не было никаких симпатий.

Я вошел в купе вагона 3-го класса и осмотрелся. Кроме меня, в купе у окна, против меня сидел незнакомец явно восточного типа. Высокий и стройный, лет сорока пяти, с черными как уголья глазами, он напомнил мне одного грузина, с которым я вместе был в одном взводе в Партизанском казачьем полку в 1918 году на Северном Кавказе. Незнакомец испытующе взглянул на меня. затем заговорил по-французски.

Как и я, он очень любил Париж - город-светоч, захватывающий своим особым очарованием. Естественно, наш разговор шел почти исключительно о Париже, и общая наша страсть быстро сблизила нас. Мы с увлечением обменивались впечатлениями от Парижа, его памятников, храмов, музеев, дворцов.

В беседе выяснилось, что мой спутник уже не впервые едет в Берлин по торговым делам. И каждый раз, выезжая из Парижа, испытывает тоску по нем, такую же как и по его далекой родине, солнечной Персии. Уже с десяток лет он живет в Европе, по большей части в полюбившемся ему Париже. А раньше, вскоре после окончания гражданской войны в России, он служил короткое время в Тифлисе, в тамошнем персидском консульстве. Но служба не увлекала его, и он пустился в коммерческие дела, приносившие ему и лучший доход, и какой-то ему одному ведомый интерес.

Так незаметно за беседой мы доехали до франко-бельгийской границы. На пограничной станции Jeumont в купе ворвался шумный французский пограничник, он быстро пробормотал что-то относящееся к переезду границы и исчез в полумраке соседнего вагона, видимо, повторяя то же самое, что он на лету успел сказать нам.

Через две-три минуты поезд тронулся и вскоре остановился на пограничной бельгийской станции Erquelines. Вошли бельгийские пограничники, вежливо проверили паспорта, спросили, не везем ли мы чего-нибудь подлежащего обложению пошлиной и. удостоверившись в том, что все в порядке, вышли из купе.

Едучи по Бельгии, я обратил внимание на бесчисленные заводы и фабрики, тянувшиеся вдоль пути. Чувствовалась высоко индустриализированная страна, обладавшая первоклассной промышленностью и весьма развитыми путями сообщений.

Невзирая на поздний час, мы продолжали беседовать на самые различные темы. Приближаясь к Льежу, усталые мы начали дремать. Продремали и Льеж, где поезд, кажется, стоял довольно долго. Сон мало-помалу вступил в свои права, и я не помню, как отошел поезд от льежского вокзала.

 

 Глава II
ЗНАКОМСТВО С ГЕРМАНИЕЙ

Я очнулся от властного окрика какого-то нациста, вошедшего в купе в Аахене:

- Ире пэссе, мейне херрен!

А, вот и Германия... Я протянул немецкому чиновнику мой нансеновский паспорт, самый нелюбимый пограничными властями всех европейских стран. Пограничник резким рывком выхватил его из моих рук, повертел им перед своим носом и вдруг ошарашил меня вопросом, не только невежливым, но и просто оскорбительным:

- Зинд зи айн большевик?

- Найн! - возмущенно ответил я.

Нацист посмотрел на меня вызывающе, что-то буркнул себе под нос и, прихватив паспорт моего спутника, пошел дальше по коридору вагона.

Томительно тянулись минуты. После вторжения нациста в купе сон пропал. Я предался размышлениям, а затем спросил моего бывалого спутника:

- Что, так всегда грубо встречают приезжающих в Германию? Перс подумал и сказал:

- Знаете, теперь, после прихода Гитлера к власти, пограничные формальности стали строже, и чиновники сплошь и рядом нелюбезны. Раньше было проще и спокойнее.

Пришли таможенники. Убедившись, что в наших чемоданах нет ничего запретного, вежливо откланявшись, ушли. Вскоре вернулся нахальный пограничник. Вручая мне мой паспорт, пограничник более приветливо сказал:

- Етцт вайс их, дас зи кейн большевик зинд. Гуте рейзе! Хотя нацист и сменил гнев на милость, все же мое первое впечатление от гитлеровской Германии и по сей день осталось неприятным. Мне вспомнились рассказы людей, переезжавших советскую границу - Боже, до чего похоже!

После обхода поезда пограничниками в вагон вошли первые пассажиры немцы, ехавшие в разные места по своим делам. Рядом со мной сел немец средних лет, предварительно осмотревший с головы до ног меня и моего спутника. Переглянувшись с моим парижским спутником, мы без слов пришли к заключению, что не стоит продолжать наши беседы о Европе, Франции, Париже и других делах в присутствии хозяев страны.

Светало. Мимо окна поезда неслись чистенькие немецкие города, большие и малые. На остановках входили и выходили немцы, молчаливо читавшие газеты и изредка перебрасывавшиеся отдельными, ничего не значащими фразами.

А вот и Рур - железное сердце Германии, ее арсенал, угрожающий миру Европы и всего мира. Высоко поднимаются трубы заводов, из них валят клубы дыма. Видно, как напряженно работает страна, еще недавно задыхавшаяся от безработицы и связанных с нею социальных потрясений. Да, из обрывочных фраз наших немецких спутников, занявших после Дюрена все свободные места нашего купе, можно заключить, что население Германии довольно переменами - каждый обеспечен работой, каждый знает, что фюрер заботится о нуждах сограждан, у каждого рабочего есть уверенность в завтрашнем дне...

Да. Это так. Но, думалось мне, все это промышленное оживление связано с войной, с вооружением. Вот почему нет ни одной такой трубы, которая не дымилась бы...

И бросилось в глаза другое: еще вчера я был в стране, управлявшейся правительством “Народного фронта”, в стране, хотя и милой моему сердцу, но находившейся в состоянии развала и социального брожения. Мне вспомнилось, как летом 1936 года на вокзалах вели себя разнузданно отпущенные из армии солдаты, как, возвращаясь по домам, они распевали “Интернационал”. А тут, в Германии, дисциплина и порядок, чистота повсюду - на станциях, в вагонах, на улицах мелькавших перед окном городов Третьего Рейха. Порядок, организованность и дисциплина, что обеспечили немцам возможность вести войну в течение шести лет!

Вот и Рейн, воспетый немецкими поэтами. Древний Кёльн с его величественным готическим собором, залитым лучами утреннего солнца. Кое-где на крышах следы снега.

Проголодавшись, отправляюсь в вагон-ресторан выпить кофе с булочками. Здесь царит немецкий порядок, чистота и отменное обслуживание. Возвращаюсь в свое купе. И молча, отвернувшись к окну от спутников немцев, продолжаю всматриваться в картины чуждой мне немецкой жизни, о которой я был наслышан уже за много лет до моего столь нежданного путешествия.

Вечерело, и белый снег казался синим, когда скорый поезд приблизился к берлинским предместьям. С разных сторон стали присоединяться другие железнодорожные пути. Пронесся ярко освещенный поезд берлинской городской дороги, за ним другой, навстречу ему третий... Наш поезд втягивался в Берлин. По обе стороны высились дома, под мостами, по которым шел поезд, проходили ярко освещенные улицы, очищенные от снега. По улицам неслись автомобили. Как будто так же, как и в других городах Европы. И вместе с тем здесь было что-то свое, неумолимо немецкое, точнее - прусское. Тяжеловатая архитектура домов, преимущественно пятиэтажных, не слишком ласкала взор. Но и тут неотступное впечатление чистоты и порядка, строго соблюдаемого и охраняемого.

Вот и конечный пункт моего путешествия - вокзал Цоо. Знаю, что здесь меня ждет Сергей Александрович Субботин, генеральный представитель НТСНП в Германии. Знаю о нем лишь по рассказам, знаю, что условились о встрече так - у меня должна торчать из кармана парижская русская газета “Возрождение”. Но вышло так, что Субботин опознал меня по каким-то другим внешним признакам.

Высокий, краснощекий, совсем еще молодой, недавно окончивший учение инженер, Субботин произвел на меня самое выгодное впечатление. Он вырвал из рук один из моих чемоданов, и вместе, довольные встречей и знакомством, мы вышли на привокзальную площадь, сели в такси и отправились к нему на квартиру на Вальтер-Фишерштрассе, небольшой улице, пересекающей широкую и нарядную Уландштрассе.

Мать Субботина встретила меня приветливо. Здесь, за ужином, после освежающей ванны, мы познакомились ближе. Меня расспрашивали о жизни во Франции, о делах Союза. Но о Германии, которая меня сегодня очень интересовала, мои собеседники отзывались неохотно. Чувствовалось, что им претят заведенные с 1933 года гитлеровские порядки. Было ясно, что в лице Субботина я встретил человека, отрицательно относившегося к национал-социализму.

После ужина перешли к делам. Субботин рассказал мне, что “бледнолицые” очень рады моему прибытию, что теперь можно приступить к делу. Но, прежде всего, говорил мне Субботин, нужно помнить, что все наше предприятие зарождается в не слишком благоприятных условиях. Официальная гитлеровская Германия относится отрицательно ко всякого рода “русским акциям”, и ни с кем, даже с такими прогитлеровскими организациями как РНСД (Российское Национал-Социалистическое Движение) она сотрудничать не собирается. Затеянное здесь дело проводится японцами с согласия каких-то военных немцев, но они требуют от “бледнолицых”, и от нас тоже, сугубой конспирации и осторожности. Мы должны избегать встреч с местной русской колонией, даже не посещать церковь. Жить и работать мы будем под Берлином на специально снятой для этого даче.

После предварительного осведомления Субботин проводил меня в пансион на Уландштрассе. Здесь меня поджидал Александр Степанович Казанцев, приехавший в Берлин из Белграда на неделю раньше меня. Познакомивши нас, Субботин ушел домой.

Наша беседа с Казанцевым была недолгой. Сказывались почти бессонная ночь и 19 часов путешествия из Парижа в Берлин. Хотя Казанцев был склонен беседовать со мной и за полночь, я просил пощады. Как сноп свалился в кровать и уснул глубоким сном.

Утро выдалось пасмурное и неприветливое. После утреннего туалета в нашу комнату вошла хозяйка, принесшая завтрак. Откровенно говоря, я был озадачен качеством немецкого стола - вместо привычного белого хлеба, на тарелке был подан тяжеловатый черный хлеб. Вместо сливочного масла - маргарин. Единственно похожим на себя было молоко, а кофе был ячменный.

Отведав черного хлеба, я был разочарован. Вспомнил, что у меня было немного масла, плитка шоколада и белый парижский хлеб. Я открыл чемодан, и эти остатки бурно приветствовал Казанцев, избалованный обильным белградским столом. Итак, еще одно впечатление от Германии - пока нет войны, но пояски уже подтянуты. Обмениваемся впечатлениями о Германии. Казанцев поражен немецким порядком, но его, вольнодумца и немного скептика, этот порядок тяготит: “Может быть, это и сила Германии, или один из факторов, определяющих ее силу, но не по сердцу он русскому человеку, любящему вольность и, простите меня, некий живописный беспорядок”.

В обеденное время к нам зашел третий человек нашей “команды” - Сергей Анатольевич Зезин, член Берлинского отделения НТСНП. Высокий, стройный брюнет, с маленькими черными усиками, живой как ртуть, готовый каждую минуту рассказать что-то остроумное, он произвел на меня отличное впечатление. Его черные близорукие глаза искрились насмешкой, когда он просвещал нас, рассказывая о теперешней немецкой реальности. От него мы услышали кучу анекдотов, героями которых были сподвижники и ближайшие сотрудники Гитлера. Вместе мы вышли в ресторан на Уландштрассе. Знакомство с немецкой кухней, да еще при наличии у меня болезни желудка, было не из приятных. Тут мы сидели за столом, почти не разговаривая, чтобы не привлечь к себе любопытства со стороны обедавших немцев.

После обеда Зезин нам рассказал, что поиски виллы в окрестностях Берлина оказались удачными. Скоро, вернее в ближайшие дни, мы переедем в Фалькензее, небольшой городок к западу от Берлина. Рассказав нам еще что-то смешное, Зезин исчез.

Вернувшись в пансион, мы с Казанцевым дождались вечера, тем интересного, что он должен был ознаменоваться деловой встречей и беседой с полковником Саито. Вечером мы вышли из пансиона и добрались по Уландштрассе до Курфюрстендамма, залитого светом огней и неоновых реклам. Казанцев, уже немного освоившийся с немецкой столицей, провел меня в нарядный ресторан. Здесь, в одном из уютных отдельных кабинетов, нас поджидал Саито.

Небольшого роста, коренастый человек. Он приветливо встретил нас и пригласил в угол кабинета, освещенный мягким светом где-то скрытых ламп. У круглого столика, куря одну сигарету за другой, мы вели долгую беседу о предстоявших делах. Саито задавал вопросы, интересуясь нашими знаниями советской жизни и политики. Наши ответы, видимо, удовлетворили его, и беседа приняла вскоре такой оборот, словно мы встречались уже не в первый раз.

Тем временем проворный и ловкий кельнер сервировал ужин. И как этот ужин, обильный и тонкий, не был похож на тот скромный обед, что был у нас в ресторанчике на Уландштрассе! Меню было отменным, лучшие немецкие вина и ликеры, отличное обслуживание. Но, конечно, все это великолепие интересовало нас мало. Захваченные мыслями о полезных для Союза делах, мы стремились узнать из беседы с Саито, насколько широки будут наши возможности. Мы убедились, что, по существу, мы будем свободны в определении линии пропаганды на ту сторону. Это нас радовало и ободряло. Видимо, наш собеседник и его начальство понимали, что наличие идей в нашей союзной пропаганде - крупный козырь для антикоммунистической борьбы. Словом, не случилось того, чего мы опасались - навязывания нам чуждой линии в работе.

Около 12 часов ночи мы вернулись в пансион. На следующий день встретились с Субботиным, получили от него инструкции Исполнительного Бюро, набросали примерный план ближайшей работы.

 

Глава III
ВИЛЛА В ФАЛЬКЕНЗЕЕ

Настал и день переезда в Фалькензее. Позавтракав утром, мы рассчитались с хозяйкой пансиона. Погрузив чемоданы в такси, под предводительством Зезина мы отправились на вокзал Цоо. Сели в поезд городской железной дороги, доехали до станции Шпандау-Вест и пересели в поезд, шедший в Фалькензее. Через десять минут мы были на ст. Фалькензее. Опять такси, и вот вырастает небольшая вилла на Бетховеналлее, расположенная в садике фруктовых деревьев. За виллой, в двадцати шагах, берег озера и маленькая пристань -мостки для лодки.

Весь первый день прошел в устройстве на новом месте. Казанцев и я заняли две комнаты верхнего, мансардного этажа. Зезин расположился в большой комнате нижнего этажа. Теплая веранда была отведена под столовую и общую рабочую комнату. Самая маленькая, расположенная рядом с комнатой Зезина, комнатка была отведена под типографию. Хорошо оборудованная электрическая кухня, в которой безраздельно властвовал Зезин, и ванная комната обеспечивали нас современным комфортом.

Обедали и ужинали на веранде. В первый же день Зезин показал себя недурным кулинаром, и мы воздали ему должное. Усталые, мы рано разбрелись по своим комнатам и погрузились в сон на новом месте, ставшим нашим “домом” на протяжении добрых двадцати месяцев.

Ранним утром, когда зимнее солнце осветило заиндевелые деревья, я вышел на берег озера. Местами подернутое льдом, озеро являло собой картину, от созерцания которой было трудно оторваться. По обоим берегам озера уютно прилепились виллы. Каждая из них имела свое собственное лицо. Как далеко это от современных “зид-лунгов” и “Левиттаунов”, притупляющих взор убогим однообразием незатейливой “архитектуры” стандартных домиков, похожих друг на друга как две капли воды! Любуясь картиной уютного дачного места, я пытался представить себе его во всей красе зеленого убора. И спустя четыре месяца Фалькензее предстало во всей своей красоте - в наряде окружающих его лесов, садов вокруг вилл и глади озера, отражающего в своем зеркале голубое небо мая.

Но вся внешняя красота, ласкавшая взор, не могла смягчить суровой обстановки, в которой нам предстояло жить. Мы - конспираторы. Мы отрезаны от внешнего мира, хотя в этом мире мы жили непосредственно. Мы не могли встречаться даже с членами Берлинского отделения НТСНП, ни заводить знакомств с окружающими нас немцами. И, кажется, лишь Гензелин, владелец расположенной от нас невдалеке бакалейной лавочки, был единственным человеком, с которым мы могли говорить не только о погоде, но и о таких предметах, как сливочное масло и яйца, уже в мирное время продававшиеся в ограниченном количестве. Впрочем, в первые месяцы нашей жизни в Фалькензее говорил преимущественно Зезин. Казанцев и я были “немыми” и лишь поддакивали им.

В нашей жизни здесь Казанцев и я были оторваны от друзей. Пришельцы из других стран эмигрантского рассеяния, мы были обязаны сторониться всего того, что могло бы способствовать нарушению тайны не только нашего местопребывания, но и обнаружению нашей секретной типографии. В то же время Зезин мог, как берлинец, встречаться со всеми и, храня тайну типографии, рассказывал о себе разные небылицы, впрочем похожие на правду.

Едва мы успели переехать в Фалькензее, как приключился сюрприз. Нашего “бледнолицего” полковника Саито отозвали в Японию, и ему пришла идея нашей с Казанцевым поездки в Бремен для проводов его на пароход. Ехать мне не хотелось, но Казанцеву идея Саито пришлась по вкусу. Мрачным февральским днем мы выехали поездом в Бремен, остановились в недорогом отеле и встретились с Саито за день до его отплытия восвояси. Вечером накануне делать было нечего, и Казанцев предложил мне пойти в ночное кабаре. Представление на эстраде было не очень интересным, но до его конца я просидеть не смог. Внезапно, во время выступления какой-то певички, я почувствовал себя очень плохо. Пришлось уйти раньше, хотя Казанцеву и хотелось еще посидеть в кабаре.

В отеле я корчился от болей в желудке, не понимая в чем дело. С трудом заснул, ночью боли стихли.

Утром, таким же мрачным, как и в предыдущий день. Казанцев и я выехали в Бремерхафен. Саито был доволен нашим появлением, мы очень мило поговорили о разных разностях, о Германии, о его возвращении на родину, ну, конечно, и о наших делах. Саито, видимо, уезжать не хотелось, жить в Европе ему было очень интересно. С нами за короткие дни нашего знакомства он подружился, был он, в общем, приветливый и приятный человек. Попрощавшись с нами, он поднялся на палубу и стоял у борта до тех пор, пока пароход не завернул в излучине Везера. Мы махали ему с пристани и сожалели о том. что наше с ним сотрудничество было таким коротким.

В тот же день вечером мы вернулись в Фалькензее. На следующий день я отправился в Берлин к Субботину, чтобы посоветоваться с ним относительно хорошего врача. Субботин рекомендовал мне доктора Шахбагова, уроженца Тифлиса, армянина, забывшего русский язык. Шахбагов оказался настоящим врачом, влюбленным в свою медицину, внимательным к своим пациентам. Осмотрев меня, он сказал, что у меня язва желудка. Рентгеновские снимки в госпитале подтвердили его диагноз. И затем последовало строгое докторское внушение: “Бросьте курение! В вашем случае это главное, но нужна также и строгая диета”.

Выйдя от него, я с наслаждением выкурил сигарету, но сразу же решил последовать совету врача. Вернувшись на виллу, я положил на стол, рядом с моим местом, около радиоприемника, недокуренную пачку и с той минуты, в течение целого года, не сделал ни одной затяжки. Велик был соблазн в первые дни, но я проявил силу воли, не прибегая даже к конфетам, как в таком случае рекомендовали заядлые курильщики.

Наши “бледнолицые” сперва были обеспокоены моей болезнью. Но, убедившись в том, что она нисколько не мешала моей работе, успокоились.

Вместо уехавшего Саито подполковник Манаки, служивший в управлении военного атташе, представил нам только что прибывшего из Японии молодого капитана, тоже хорошо говорившего по-русски. К сожалению, память не сохранила его имени. Это был очень вежливый, немного застенчивый человек, интересный собеседник, следивший за событиями в России и понимавший нас, как идейных борцов против коммунизма. Встречи с ним оставили только хорошие воспоминания, а его прямо-таки отеческие заботы о нас были просто трогательны и незабываемы.

[Часть I, главы 16-18] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Главы 4-6]