 |
 |
|
| Главная | Документы | История | Съезды | Резолюции | Кадры |
| Солидаризм | Библиотека | "За Россию" | Обновления | Архив | Контакты |
Главы 13-15 | Часть 2 | Б.Прянишников. Новопоколенцы
[Главы 10-12] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Главы 16-18]
Глава XIII
“ЗА РОССИЮ” В БЕЛГРАДЕ
С первого своего номера союзная газета “За Россию” стала в полном смысле слова боевым органом новопоколенцев. Бескомпромиссно антикоммунистическая, она призывала к революционной борьбе против подавившего великую страну антинародного тоталитаризма. Одни ее “шапки” ярко свидетельствовали о настроениях, переживаниях и целях Союза: “Мало хотеть - нужно дерзать!”, “Только Национальная революция - путь к освобождению Родины!”, “Пусть каждый поможет революционной пропаганде Союза”, “В свободе духа - залог победы”, “Лицом к врагу по всему фронту”, “Путь Союза - суровый путь годных и готовых”, “События надвигаются - будем готовы. В дерзании наш путь!”.
Под давлением советского правительства болгарские власти летом 1934 года вынудили Союз переменить “место издания”. Начиная с № 31, газета печаталась без указания места печатания, хотя и продолжала выходить в Болгарии, не изменив названия. “Внешние причины” вызывали, по словам Исполнительного Бюро, необходимость “часто менять место издания газеты”, но она - “знамя Союза”, и будет выходить, вопреки давлению советов.
1 декабря 1934 года в Ленинграде был убит Киров, и советская печать в лице “Правды” от 23 и “Красной звезды” от 24 декабря 1934 года, обвинила НСНП в причастности к убийству Кирова. Хотя последнее и было чисто сталинским начинанием, но оно случайно совпало со специально предназначенным для распространения в России ноябрьским номером “За Россию”. В этом номере была статья “Чего они боятся?”, а в ней фраза: “Надо убрать Сталина, Кагановича, Ягоду, Кирова и присных”. Этот несомненно террористический призыв вызвал гнев советской власти, и тогдашний наркоминдел М. Литвинов размахивал этим номером на заседании Лиги Наций в Женеве. В результате очередного советского нажима, хотя и без указания места издания, газета была переименована и стала называться “За Новую Россию”. Содержание осталось таким же новопоколенческим, как им и было до перемены, в скобках к номеру 1 значилось - 36. В дальнейшем те же причины вызвали ее переименование в газету “За Родину”, но с указанием Софии как места издания с ответственным редактором Д. Михайловым - Д.М. Завжаловым, улица Гурко № 32. В каждом номере было очередное извещение Исполнительного Бюро о делах Союза, его очередных задачах, об отношении к текущим событиям, о развитии идеологических положений, о тактике Союза и о других считавшихся важными проблемах. Написаны эти обращения к членам Союза были просто, задушевно, подчас пламенно и зажигательно. В них не было и тени бюрократизма - то было живое слово, искреннее и подкупающее.
Обычно в каждом номере были статьи В.М. Байдалакова и М.А. Георгиевского. Оба писали призывно, подчас страстно и пламенно. В их статьях бился пульс Союза - молодой, творческой, активной организации, у которой слова не расходились с делами. И все же, при внимательном чтении, было не трудно обнаружить разницу между этими двумя авторами. Байдалаков не был идеологом. Георгиевский им был. Если что-то идеологическое появлялось из-под пера Байдалакова, то это было отражением мыслей, уже высказанных Георгиевским. Да и в статьях тактического характера преобладало перо Георгиевского. Был М.А. к тому же и “министром иностранных дел” Союза, благодаря знанию многих языков, в том числе и древнееврейского. Он чаще, чем Байдалаков, разъезжал по столицам европейских стран, встречался с политиками этих стран, ища у них сочувствия и поддержки борьбе Союза с комвластью. Георгиевский, как никто в Союзе, отлично знал международные дела, знал, что у Национальной России друзей почти нет, что трудно пробивать пути, облегчающие проникновение членов Союза в Россию.
Георгиевский придавал большое значение трудовому началу в идеологии и программных положениях НТСНП. Нужно было выбить “трудовую карту” у большевистских деятелей, монополизировавших вопрос о труде. Потому Союз и стал называться Национально-Трудовым Союзом Нового Поколения.
Не под силу мне в не слишком большой книге подробно описать темы, волновавшие Союз в тридцатых годах. Все же кое-что отмечаю вкратце.
Ежегодно 7 ноября отмечался День непримиримости, с призывом усилить борьбу с коммунизмом. Много статей разных авторов было посвящено проблемам Национальной революции. Много писалось на темы национально-трудового солидаризма, земельной проблемы, государственного устройства, причем Союз отметал федерацию и считал достаточным широкое местное самоуправление. Обычно на последней, 4-ой странице был большой отдел “По Союзу”, в нем печатались сообщения о жизни местных групп во всех странах мира, где существовали ячейки Союза. Были сообщения из “Пограничья”, то есть из тех мест, где отделения и группы новопоколенцев действовали в соответствии с требованиями секретной работы на рубежах России.
Возникает вопрос - а какова была численность Союза в тридцатых годах? Никогда точных цифр официально Исполнительное Бюро не публиковало. Но на глазок мы считали, что во всех странах русского рассеяния - Европа, Азия, Австралия, Северная Америка - в рядах Союза насчитывалось не менее двух тысяч членов. Могло бы быть и больше, но в Союз шли лишь готовые и годные, в этом была его сила.
Большое место в газете занимали статьи и сообщения о жизни в России и деятельности советской власти. Мое и А.С. Казанцева пребывание на “Льдине”, с ее большим количеством советских газет и журналов, принесло газете и Союзу вообще огромную пользу. В марте 1939 года газета перешла на двухнедельное издание, ее авторитет в эмиграции стал неоспоримым, нередко статьи “За Россию” перепечатывались другими газетами.
Мой дебют в “За Россию” состоялся в июне 1936 года, когда я жил еще в Лионе. Статья “Казачество и коммунистическая власть”, подписанная инициалами “Б.П.”, была посвящена повороту советской власти лицом к казачеству, в связи с подготовкой к войне с Германией. Кстати, хочу отметить, что в Союзе тогда существовали казачьи секции, и процент казаков в числе членов Союза был значителен, председателем Союза был донской казак В.М. Байдалаков.
После вынужденного переезда из Фалькензее в Белград Казанцев и я автоматически вошли в редакционную комиссию газеты “За Россию”. Казанцев стал главным редактором, я - его помощником. Специальной редакционной комнаты в клубе на Балканской не было, и собирались мы в просторной комнате, одна из дверей которой была постоянно закрыта - рядом была комната, где заседало Исполнительное Бюро, вход в эту комнату был не для всех.
В редакции работали Ариадна Ширинкина, автор так называемых “свечек”, эмоциональных статей, звавших на борьбу, “свечки” писались и другими авторами; с подлинным энтузиазмом разбирал статьи и планировал номер обычно радостно настроенный черноволосый секретарь редакции Алик Шермазанов; помогали и другие, в частности, умная красавица Ирина Вергун. Работа ладилась, подготовленный номер отправлялся для печатания Д. Завжалову в Софию.
В начале 1940 года болгарские власти, под давлением советского правительства, опять нажали на газету и запретили ее печатание в Софии. Пришлось перенести “За Родину” в Белград, и изгнание из Софии дало нам возможность вернуть газете ее первоначальное название - “За Россию”.
98-й номер “За Россию” вышел уже в Белграде. Набор и печатание газеты были налажены в сербской штампарии “Меркур” Д. Янковича, Топличин Венац 10. Не помню теперь точно, какое отношение к нашим делам имел “печатник земли русской” Казамаров, но с этим приветливым и симпатичным человеком мне приходилось говорить не раз. В связи с переходом газеты в Белград, возникла необходимость в собственном выпускающем. Иногда мы оба, Казанцев и я, вместе или порознь, отправлялись в типографию и наблюдали за версткой и печатанием номера. Там же печатался и “Царский Вестник”, редактировавшийся Рклицким, впоследствии архиепископом Никоном Зарубежной Православной Церкви. Несмотря на значительные политические расхождения, сосуществовали мы мирно, беседуя на более жгучие международные темы.
Большой вклад в газету внес Михаил Михайлович Корбе (Гнилорыбов), французский журналист русского происхождения. Он был членом Союза в Чехословакии и одновременно корреспондентом французского агентства Гавас в Праге. Во время захвата и раздробления Чехословакии гитлеровцами он отправлял в Париж нелестные для немцев корреспонденции и подвергся преследованиям. По распоряжению из Парижа Корбе переехал в Белград и стал здешним корреспондентом агентства. Это оказалось очень полезным для газеты. Будучи весьма осведомленным в международных делах, Корбе приносил пользу газете своими знаниями, был он очень талантливым журналистом, его колонка “Что случилось и как случилось” печаталась в каждом номере за подписью М. Шубин.
Пребывание Корбе в Белграде было полезным для Союза еще в одном отношении. Ввоз и продажа советских газет в Югославии были запрещены. После закрытия “Льдины” мы лишились советских газет. А тут, в агентстве Гавас эти газеты получались аккуратно, и, благодаря Корбе, мы получили возможность следить за жизнью страны по страницам советской печати. Таким образом, налаженный нами отдел жизни в СССР, которым был занят я, не потерпел ущерба от неприятных для нас международных событий. Нередко Корбе приглашал меня в бюро Гаваса, и тут мы вместе читали ленты телетайпа. Кроме того, Корбе познакомил меня с капитаном, служившим в управлении французского военного атташе в Белграде. Если не изменяет мне память, его фамилия была Корбюзье.
То было время советско-финской войны, и, благодаря капитану, нередко посещавшему Финляндию во время конфликта, мы знали многое такое, что подчас не могло быть напечатано в нашей газете. Но эти сведения сами по себе были важны и полезны руководству Союза. Однажды капитан поведал нам, что финны были удивлены мощью советской артиллерии, дробившей “неприступные” долговременные укрепления линии Маннергейма. Конечно, мы были на стороне маленькой героической Финляндии, и эти наши симпатии отражались на страницах “За Россию”. В рядах финской армии сражались и некоторые члены “закрытого” отдела Союза в Финляндии, были и павшие в боях, но их имен я не знаю.
Выход сотого номера “За Россию” 1 марта 1940 года был отмечен специальной страницей. Верх страницы - фотокопии названий “За Россию”, “За Новую Россию”, “За Родину”, с “шапками” и заглавиями некоторых статей. Почетное место - статье Дмитрия Михайловича Завжалова, председателя отдела НТСНП в Болгарии и многолетнего редактора газеты в Софии. Отметив пережитые трудности, Завжалов закончил тогдашним текущим моментом:
“Мы подошли вплотную к тем событиям, которых мы так долго ждали, к которым стремились. Близки те дни, когда на практике, суровой практике жизни, мы должны будем оправдать правильность взятого нами пути, реализовать нашу подготовку, годность и волю к борьбе за Россию”.
Действительно, сроки приближались.
Ежедневно я бывал в клубе Союза на Балканской. Проходя по площади Теразие, покупал в киоске сербскую газету “Политика” и читал последние известия. Зима проходила под знаком “На западном фронте без перемен”. Но вот наступил май, и 10-го числа “странная война” превратилась в войну настоящую. Немцы били, как хотели, своих англо-франко-голландско-бельгийских противников. Просто не верилось в то, что они могут так быстро и необратимо сокрушить армии, численно их превосходившие. С тревогой и волнением следил я за событиями во Фландрии, а затем внутри Франции.
После кошмара Дюнкерка, падения Парижа и капитуляции Франции многим показалось, что западные демократии окончательно проиграли войну. Тем больше были склонны русские эмигранты делать очередную ставку на немцев. Пронемецкие настроения заразили и некоторых членов Союза в Белграде. Но одновременно прозвучал и провидческий голос М.А. Георгиевского: “Не спешите списывать со счета западные демократии. Они сумеют постоять за себя”.
Разгром англо-французских армий сразу же поставил перед нами вопрос: куда Адольф Гитлер направит свои армии, упоенные потрясающими воображение победами? У нас не было и тени сомнения в близости гитлеровского нашествия на СССР. Подписывая с немцами пакт о ненападении, Сталин, как я думаю, рассчитывал на длительную войну на Западе. Укрепления в Бельгии, линия Мажино, армии, численно превосходящие немецкие, армии хорошо вооруженные. И когда борьба на Западе истощит силы противников, в удобный и избранный вождем мировой революции момент РККА скажет свое решающее слово. Но подсказанный Гитлеру генералом Манштейном блицкриг опрокинул сталинские расчеты и поставил СССР перед перспективой борьбы с Германией один на один. Страшно было за Россию в те дни с ее массовым недовольством “рабоче-крестьянской властью”. Что-то будет? Этот вопрос был злобой дня. Нас он очень волновал.
Лето 1940 года проходило в Белграде спокойно. В союзном клубе на Балканской готовились к неизбежным событиям и участию в них. Я, помимо работы в редакции “За Россию”, участвовал в составлении “Краткого курса изучения СССР”, делясь с авторами отдельных глав знаниями и советами. Восьмую главу курса “НКВД” я написал сам, получилась она удачно.
Белградцы относились ко мне с большим вниманием, у многих членов я бывал желанным гостем. Возвращаясь вечером домой, я на сон грядущий раскрывал томик стихов Сергея Есенина и читал одно или два стихотворения. Хороший он был поэт, душевный, подлинно народный и не только крестьянский. Его любовь к России согревала и сердца эмигрантов, тех. кого “рабоче-крестьянская власть” любезно называла “оголтелыми белогвардейцами”.
Глава XIV
ДУХ СОЮЗА
Новое поколение эмиграции, отталкиваясь от тлевшего старого багажа правых и левых, стремилось вполне органично к самостановлению с учетом огромных перемен, вызванных мировой войной и революцией в России. В небольшой статье “Мысли новопоколенца” Альфа упрекал старшее поколение в психологической “устремленности назад”. А в это время: “Столько животрепещущих вопросов волнует сердце, 'сверлит' мозги. Наша эпоха есть эпоха великих исканий. Демократия, расизм, фашизм, Гитлер и большевики, Муссолини и сколько еще волнующих тем! ... Найти синтез европейского опыта с поправкой на психологию русской души - вот задача новой национальной мысли”.
И в том же 36-м номере “За Россию” на всю ширину страницы “шапка” - “Молодежь отвечает за Россию!”.
Вот в этой ответственности за судьбы России и рождалось то, что было названо духом Союза. В обновлении, прежде всего духовном, была сила новопоколенцев. Дух Союза - нечто иррациональное, не поддающееся взвешиванию на весах, не измеряющееся аршином.
В № 65 “За Россию” М.А. Георгиевский писал: “Мы многое в своих отношениях определяем 'духом Союза'.. . Но самое наше движение вышло не из программных положений, а из ощущения ложности беженского существования и из нежелания с ним мириться. Жар сердца, пафос борьбы, энтузиазм будущего строительства сделали из нас не партию, а движение, орден. Союзная психология. 'Союзный дух' играют в нашей жизни и успехах не меньшую роль, чем идеология. Тот наш, кто личную жизнь слил с союзной, для кого дело Союза выше личных настроений, мелких расхождений, кто бережет дело Союза, как дело личной жизни.
Этому Союзному духу мы обязаны тем, что выдержали недавнее испытание {Подразумеваются разоблачения “Внутренней линии” и борьба с ее защитниками – Б.П.}, что каждое отделение Союза и ячейка живут, как семья, общей жизнью... Члены наших групп и ячеек сживаются в прочный организм. Еще удивительнее то, что этот наш дух везде одинаков. На съездах и при встречах члены Союза из разных, часто очень отдаленных мест, чувствуют себя так, как будто вчера расстались - понимают друг друга с полслова”.
Единство духа было несомненно характерной чертой новопоколенцев. Но нужно учесть, что явление этого союзного духа своими корнями уходило в национальное чувство, оскорбленное большевизмом, в патриотизм и в то лучшее, что новопоколенцы унаследовали от “отцов”.
Одержимость Россией, идеализм, жертвенность, патриотизм - все это составные части союзного духа, двигавшие на борьбу с коммунизмом.
Член Союза - готовый и годный к борьбе, он - бессребренник, несущий последнюю копейку в тощую кассу Союза. Член Союза - активен, он распространяет идеи Союза, зовет “обывателей” к борьбе или, по меньшей мере, к помощи делу борьбы. Обращенный к России, но живущий в эмиграции, он больше в России, чем в эмиграции. И мне приходилось иной раз слышать: “Я эмигрировал из эмиграции”, да и сам я разделял это мнение.
Союз готовил политических деятелей для будущей Национально-Трудовой России. Они должны были быть строителями новой жизни. И хотя внешние веяния способствовали выработке идеологии, близкой к так называемым тоталитарным, характерной чертой союзного духа была его внутренняя, заключенная в душе новопоколенца, свобода духа. И именно в этой духовной свободе и христианской этике Союза был залог и будущей свободной жизни в России. Мы не провозглашали себя единственной “надпартией” и не собирались навязывать национально-трудовой строй силой подобно ленинскому узурпаторству. Когда в “За Россию” был напечатан лозунг “Служить России - забыть себя”, мы твердо знали, что России после свержения большевизма нужно было нести “третье решение” - не могло быть буржуазного капитализма, ни его антипода - социализма. В экономике нам представлялось три сектора - частный, общественный и государственный. По-настоящему тоталитарен был и есть строй советский, отменивший частную собственность на средства производства. Отнимите у коммунизма его экономическую власть, в государстве появятся частная собственность и частная инициатива, а это и было одним из замыслов идеологов НТСНП, направленным к развалу коммунистической системы.
Конечно, не могло быть и речи и о государственном планировании по образцу советского Госплана. Но государство, в определении И.В. Вощинина, “национально-деловое”, не могло стоять в стороне и жить по заветам Адама Смита, хорошим лишь для начального периода промышленной революции. В 30-х годах даже в США, классической стране капитализма, жизнь вызвала “Новый курс” Франклина Рузвельта. Хотя консервативные экономические либералы и называли курс Рузвельта “социализмом”, тем не менее он был благодеянием для американского народа и в какой-то мере приблизил страну к осуществлению социальной справедливости.
Социальная справедливость и социальный мир представлялись для Союза большой, хотя и нелегкой задачей. Не борьба классов, но сотрудничество трудовых групп, и в плане экономическом - сочетание интересов частных с интересами общественными. На эти темы немало писалось на страницах “За Россию”, и как ответ - не планирование, а разумное и гибкое регулирование. И как доказала жизнь, даже в США многие стороны экономической жизни подвержены регулированию, что разумно и отвечает интересам народных масс.
В Белграде я прожил с ноября 1939 до августа 1940 года. За эти девять месяцев я хорошо познакомился с центром Союза и встречался со многими руководителями и членами Белградского отделения.
За это время председатель Союза В.М. Байдалаков не удостоил меня вниманием и ни разу со мною не беседовал. Выглядел он внушительно, благодаря довольно высокому росту и богатырскому телосложению. В его характере было что-то одновременно к нему располагающее и нечто сдерживающее. Сам он был скорее скромным человеком, идеалистом, преданным идее борьбы за Россию. Как председатель Союза, был скорее всего координатором действий отделов в странах русского рассеяния. Настоящего “вкуса” к водительству у него не было, лидер он был недостаточно способный, хотя в отдельные моменты казалось, что на водительство он способен. Конечно, упрекать его в отсутствии способностей к лидерству не приходится, ибо нельзя требовать от человека больше того, что он может дать. Отличался он и не совсем приятной чертой: у него были свои любимцы и иные, к ним он относился прохладно. В частности, к умным и независимо мыслившим членам. Водительства он стеснялся, и когда кто-нибудь из деятелей Союза спрашивал у него указаний и советов, то нередко он отвечал: “Что вас нужно за ручку водить?”. Хотя дух инициативы, да еще в стремлении к децентрализации, центром Союза поощрялся, все же бывали моменты, когда нужны были его решение и его “ручка”. Это тем более обидно, что Байдалаков был основоположником Союза в его еще “доисторический” период конца 20-х годов, он целиком вложил самого себя в дело становления и развития Союза. Он подавал пример другим, и им особенно увлекались и верили в него более молодые члены.
Я уже не раз отмечал вклад профессора М.А. Георгиевского в дело Союза. Выходец из крестьянской семьи, учившийся на медные гроши, он остро пережил явление “великого октября” и с первого же дня существования советской власти стал ее непримиримым врагом. Почувствовав в зарождавшемся НСНП здоровое начало, он пришел в его ряды и сразу же выдвинулся на пост генерального секретаря Исполнительного Бюро.
Георгиевский был не только выдающимся интеллектуалом, но и наиболее волевым руководителем Союза. Отличался он острым аналитическим умом, его слово было всегда веским. Идейные влияния Георгиевского на Байдалакова были несомненно огромными. Строго говоря, Георгиевский больше всех подходил к роли авторитетного лидера НТСНП. В любой отрасли союзной деятельности ощущалось его влияние. Обладал он даром и мудрого политического провидца, что для политического деятеля было весьма важным.
Ко мне М.А. расположился после первой же нашей встречи летом 1933 года в Лионе. Жил он с женой, Еленой Георгиевной, и тещей в маленьком скромном домике в Земуне, расположенном на том же берегу Дуная, что и Белград, 8 км севернее устья Савы. Несколько раз я был гостем у М.А. И были у нас откровенные, задушевные разговоры на разные темы. Обсуждали проблемы идеологические и программные, думали о тактике Союза в случае мировой войны, ведь в это время все более грозным становилось международное положение. Иногда наши беседы протекали при участии Александра Александровича Зекрача, близкого к М.А. члена Белградского отделения.
Прожив почти два года в гитлеровской Германии и не раз слушая речи фюрера, я мало-помалу вынес заключение, что Гитлер - неисправимый фанатик, жестокий, движимый ненавистью человек, от которого ждать хорошего никак не приходится. М.А. сразу же одобрил мои мысли, которые я вынашивал еще на “Льдине”. И однажды, после очередной беседы и перехода к чайному столу, М.А. твердо и убежденно сказал: “Нам не нужны немцы побеждающие. Труден будет наш путь”.
Предвидя великие трудности, видимо, совсем недаром он многие свои статьи в “За Россию” писал под общим, словно академическим, заголовком “На далеком пути”. Иной раз он проявлял свой горячий темперамент, призывая эмиграцию к борьбе. Его пламенные призывы мне особенно запомнились по статье “Маловеры!” в № 32 “За Россию”. М.А. писал: “Наше же бессилие в нас самих - в маловерии. Давайте признаемся в этом: 'Вера двигает горами!'. . . Спасение наше не в робком, терпеливом и благовоспитанном ожидании, а в действии, в организованном и одиночном, но одинаково упорном и неослабном. После сотой неудачи мы должны начинать снова”. Эту веру в собственные силы он всячески вскармливал в душах членов Союза.
Наиболее ярко и пространно М.А. изложил свои взгляды в большой статье “Задачи, работа, борьба и цели Союза”, напечатанной в № 101 “За Россию” от 15 марта 1940 года. Отмечаю наиболее важные положения этой статьи:
“Перипетии и результаты нарастающих столкновений могут быть нами использованы. Про себя, про Союз, скажем, что используем, как бы ни сложились обстоятельства. Вступят ли иностранные интервенты на родную землю, мы и без их соизволения перенесем туда нашу работу. Подтянется ли фронт борьбы ближе к нам, мы не уклонимся от встречи с теми, с кем стремились договориться - с русским народом.
Мы не смеем встретиться с нашим народом лишь как сторонники интервентов. Мы не имеем права в начинающейся борьбе только укрываться за хребтом фронта. Союз всегда ощущал себя как самостоятельную силу, рассматривал себя как особую армию, действующую против заблуждений марксизма и лжи советчины.
Никогда не предполагали мы, что наш спор разрешится только оружием. Сила большевизма не в оружии, а в том, что противники его разоружены идейно. Мы являемся свидетелями зрелища, когда имеют успех ложная идея и несправедливое решение, потому что другого решения не предлагается, а то, что было до этого, осуждено жизнью.
На смену фашизму
В сознании этого мы приветствовали образование социал-реформаторского лагеря в мире - фашизм. Но он скомпрометировал себя союзом с марксизмом, обнаружив при этом свою идейную незрелость. {Имеется в виду германо-советский пакт. - Б.П.}.
Фронт социальной реформы предстоит создавать наново {Курсив мой. - Б.П.}. Союз поставил это своей задачей, главной целью нашей работы. Мы убеждены, что на русской почве, там, где на деле знают, каковы практические последствия проведения марксистской доктрины в жизнь, борьба за социальную реформу, борьба за живого человека, за истинно трудовой строй встретит более правильное понимание и поддержку”.
Коснувшись далее смысла и значения политграмоты новопоколенцев, М.А. призывал “не программу отстаивать, не партийную 'генеральную линию' проводить, а найти для наших идей живые и жизненные формулы для применения в русской действительности. Новые пути должны стать русскими путями”.
Готовясь к мобилизации Союза, М.А. вновь подчеркнул значение союзного духа: “Мало кто из посторонних знает - мы то знаем это хорошо по себе - что союзная дисциплина покоится на том. что мы называем 'союзным духом'. Он - наша главная скрепа” ...
Наш солидаризм
...“Марксистскому социализму мы противопоставляем наш солидаризм. Он еще не учение, не теория. Мы еще не даем его социально-политических формулировок. Он - принцип жизни, личной и общественной... Наша политграмота не дает догматов солидаризма. Мы признаем его как принцип и движущую силу социальной жизни. Утверждения его в нашем сознании есть очередная задача нашей политграмоты. Ибо через нас ему нужно утвердиться и в сознании целой нации”.
Приводимые мною отрывки из этой статьи М.А. дают о нем достаточно яркое представление, как об его идеологическом и тактическом лидерстве в НТСНП. Он не догматик, но идеолог, чутко прислушивающийся к нуждам России, не стремящийся уложить ее в новое Прокрустово ложе. А тактически - глашатай новой русской независимой силы, опирающейся на наш народ.
Третьим членом Исполнительного Бюро, после ухода Марии Пепескул, стал Кирилл Дмитриевич Вергун. Был он совсем молодым человеком, недавним председателем отдела Союза в Чехословакии. Впервые я встретился с ним на втором съезде национальных группировок в Париже ранней весной 1934 года. Его отец, профессор Дмитрий Николаевич Вергун, выходец из Галиции, большой русский патриот и патриот угнетенной австрийцами и поляками Галицкой Руси, воспитал своих детей, сына и четырех дочерей, в любви к России. К.Д. - на редкость симпатичный человек, убежденный новопоколенец. мало-помалу перенял на себя разработку программных проблем. Мы подружились с первой же нашей парижской встречи. И когда я приехал в Белград, то мне показалось, что никогда с ним не расставался. Мягкий в обращении, обычно приветливый, добрый человек, одержимый Союзом, он неутомимо занимался нашими делами и заражал других своей энергией и союзным духом. Раза два я побывал в доме на Пальмотичевой улице, где жила вся семья Вергунов. В то время у К.Д. и его красавицы жены Веры Дмитриевны появился первенец - радость всего семейства.
К.Д. писал статьи для газеты “За Россию” на разные темы: о жизни в СССР, о международном положении, о задачах Союза. Писал он просто, доходчиво, искренность была его характерной чертой.
Подружился я и с председателем Югославского отдела Евстафием Игнатьевичем Мамуковым. Терский казак, инженер по профессии, брюнет, чуть ниже среднего роста, живой как ртуть, был он ярким носителем союзного духа, целиком отдавшим себя делу служения России. Как председатель отдела, был он также членом Совета НТСНП. Мне думается, что, помимо членов Исполнительного Бюро, в Союзе вообще не было более популярного деятеля, нежели Е.И., ласково прозванного Мамукеем.
Большинство членов Совета мне было незнакомо. Я не знал ни К.И. Коновалова (председателя отдела в Бельгии), ни Д.М. Завжалова (председателя отдела в Болгарии), лишь однажды встречался на “Льдине” с А.Э. Вюрглером (председателем отдела в Польше), никогда не видел В.В. Бранда, редактора газеты “Меч” в Варшаве. Во Франции проживали три члена Совета: В.Д. Поремский, А.П. Столыпин и Р.П. Рончевский. О Поремском я уже писал: что касается Столыпина, то в нем было больше от имени его знаменитого отца, убитого Богровым в Киеве в 1911 году, последнего выдающегося деятеля царской России. Столыпин-сын был деятельным членом Союза, в сферу его деятельности входили преимущественно связи с французскими политическими деятелями. О Рончевском мне писать трудно: мы были связаны узами дружбы, почти всегда одинаково понимали возникавшие перед нами проблемы. Вместе мы определили порочность и опасность провокационной “Внутренней линии” РОВС-а и де-факто спасли тогда Союз. Осенью 1937 года Байдалаков писал Рончевскому, что Союз никогда не забудет его роли в спасении Союза от провокации. Увы, уже в последовавшем недалеком будущем он крепко забыл об этом вкладе Рончевского-Прянишникова в дело Союза. Мимоходом отмечаю, что, в противоположность М.А. Георгиевскому, Байдалаков плохо разбирался в людях и не слишком много понимал в хитросплетениях провокации.
Рончевский несомненно и в полном смысле слова был сильной личностью, как раз в духе конспекта НТСНП “Значение идей и сильных личностей в истории”. Было в нем что-то могучее: отлично и крепко сшитый физически, он выделялся острым, быстрым аналитическим умом. Блестящий темпераментный оратор, остроумный оппонент, талантливый организатор, человек железной воли, патриот, “оголтелый белогвардеец”. Из всех известных мне членов Союза, он, помимо Георгиевского, более всех подходил к роли лидера, скажем по-русски, вождя. Но было одно “но”: его могучая воля могла обернуться деспотизмом.
Итак, верховное руководство Союза в лице его Совета, за редким исключением, не смогло бы выдвинуть нужное число лидеров для такого большого дела, как Национальная революция.
Была, конечно, и надежда на неизвестных потенциальных лидеров в самой России, которые смогли бы проявиться в нужных для революции благоприятных условиях. У нас думали о такой возможности и связывали ее преимущественно с армией и выходящим из ее среды комкором Сидорчуком. О таком комкоре часто думал я, читая наиболее интересные статьи в “Красной Звезде”.
К неизбежной войне двух диктаторов - Гитлера и Сталина - Союз был психологически готов. Союзный дух двигал новопоколенцев к дерзанию и подвигу. Идея служения России - наследство многих поколений, создавших шестую часть света - словно яркая звезда, вела новопоколенцев по пути борьбы за свободную Национальную Россию. И как лучшее выражение этой идеи служения был лозунг Союза: “Да возвеличится Россия, да гибнут наши имена”. Не для себя, но для России, славной и вечной.
Глава XV
ПЕРЕЕЗД В БУХАРЕСТ
Летом 1939 года продолжались отправки членов Союза из Польши на подпольную работу в СССР. Благополучно вернувшийся из похода в СССР Г.С. Околович был назначен Исполнительным Бюро руководителем и инструктором членов НТСНП, переходивших советско-польскую границу. В августе были отправлены три группы, частично удачно пересекшие границу, некоторых же постигла неудача. (Об этом я писал в главе 7-й).
Разгром Польши армиями Гитлера в сентябре 1939 года на время прервал работу Околовича. Сам он, в сопровождении не успевших уйти в Россию Ольгского, Бржостовского и Келлера, бежал из Польши в Румынию, тогда же бежали и польские офицеры, ускользнувшие от пленения немцами.
Падение Польши не прервало сотрудничества поляков с “бледнолицыми”. Майор Бронислав Николаевич Ильяшевич был принят японским военным атташе в Бухаресте на службу, а вместе с ним - Околович и Ольгский. Было решено возобновить отправки членов Союза в Россию, на сей раз путем переброски через румыно-советскую границу.
Вскоре ушли в Россию Хлобыстов и Владимир Дмитриевич Чеботаев. О Чеботаеве я тогда не знал, что он приходился двоюродным братом матери моей будущей жены. Видел я его всего один раз в клубе на Балканской так же, как и Хлобыстова.
В середине июля 1940 года М.А. Георгиевский рассказал мне о том, что “бледнолицые” перевезли типографское имущество “Льдины” из Фалькензее в Бухарест, а виллу на Бетховеналлее продали за ненадобностью. М.А. спросил меня, согласен ли я выехать в Бухарест и возобновить дело “Льдины”? Ни минуты не раздумывая, я сейчас же ответил согласием.
Через два-три дня выяснилось, что двигаюсь я в Бухарест не один. Одновременно переправлялись в Румынию члены Союза, шедшие на работу в Россию.
На этот раз конспирация потребовала от меня на какое-то время забыть свои имя, отчество и фамилию. М.А. сказал, что новое имя я получу в Бухаресте.
В назначенный день отъезда я собрал свое имущество в два чемодана, а большую жестяную коробку от печенья со всеми моими документами (послужным списком, аттестатом об окончании кадетского корпуса, французской карт д'идантите, немецким фремденпассом, письмами родных из России, памятными по лионской жизни фотографиями и прочими ценными лишь для меня вещицами) вручил Исполнительному Бюро на хранение.
Со мною вместе выезжали Г.И. Попов, В.В. Леушин, Г.И. Казнаков, Мария (Машута), урожденная Дурново, и Рудницкий. (Не ручаюсь, что фамилия последнего названа мною точно).
Ехали мы поездом на Вршац без каких-либо документов. По приезде на пограничную с Румынией станцию Вршац выяснилось, что нужные для такого переезда меры своевременно приняты не были, нас в Румынию пограничные власти не пустили и вернули в Белград. Два или три дня мы провели в арестном доме “главняча”. Исполнительное Бюро вступило в переговоры с кем полагалось, и мы вновь отправились в путь-дорогу. Г.И. Попов, как югославский подданный, не смог выехать с нами.
На румынской стороне нас встретил человек в штатском. К какому румынскому учреждению он принадлежал, я не знаю. Он прекрасно говорил по-французски, оказался интересным собеседником, и я беседовал с ним на разные темы. Поезд доставил нас в румынскую столицу к вечеру 1 августа, если мне не изменяет память. Во всяком случае, день рождения 3 августа и именины б августа (по новому стилю) я скромно отмечал в кругу друзей в Бухаресте.
Околович и его помощник Миша Ольгский занимали две комнаты в доме на страда Извор, в центральной части Бухареста. В меньшей комнате мне было отведено скромное ложе, в нанятых для случая комнатах расположились мои спутники.
Через несколько дней Машута Дурново, настолько внешне и по манерам подготовленная так, что могла легко сойти за комсомолку, ее муж Г.И. Казнаков, В.В. Леушин и Рудницкий отправились в Россию, если не ошибаюсь, через Буковину.
Впрочем, этот путь был тогда единственным сухопутным. До занятия Бессарабии советскими войсками в конце июня 1940 года, граница по Днестру хорошо охранялась пограничниками, и переход членов Союза через Днестр не представлялся возможным. После занятия Бессарабии на пути в Россию возникла новая водная преграда - река Прут. С расчетом на то, что НКВД еще не успел хорошо организовать охрану вдоль новой границы с Румынией, в Россию был послан мой бывший коллега по “Льдине” Д.С. Лукницкий. Он появился у нас на страде Извор нежданно для меня, получил инструкции от Околовича и отправился на новую границу. Попытка проникнуть в СССР кончилась для Лукницкого трагически: при переходе Прута он натолкнулся на пограничников и погиб в перестрелке. Его гибель произвела на меня удручающее впечатление. За короткие последние месяцы на “Льдине” я успел подружиться с ним, было жаль его от всей души. От кого-то Околович получил известие о смерти Лукницкого, втроем мы помянули его добрым словом. А у меня возникла мысль: не напрасно ли Союз посылает отважных и жертвенных членов на столь опасные дела?
Эту свою мысль я хотел было высказать Околовичу, но сдержался. Позже, уже в 60-х годах, я узнал от Байдалакова, что большие потери “первого эшелона” в Польше вызвали такие же мысли и у Исполнительного Бюро. Но дальнейшие, более успешные переходы других групп рассеяли сомнения, и последние отправки состоялись в 1940 году.
О судьбе ушедших в Россию борцов сведений у меня нет. Полагаю, что большинство из них погибло в застенках НКВД.
К операциям по переброске членов Союза в Россию я не имел никакого отношения. Я никогда не задавал вопросов Околовичу и Ольгскому относительно их оперативной деятельности. Иногда Околович говорил, что, скажем, от Хлобыстова пришло известие о благополучном нахождении в Львове, или еще кто-то сообщил о себе из глубины СССР.
В один из первых дней моего пребывания в Бухаресте Околович вручил мне польский паспорт на имя Анджея Лисовского. Сам он был с паспортом на имя Станислава Мухи, а Ольгский стал Болеславом Винярским.
Околович познакомил меня с “бледнолицым” капитаном Номурой и Б.Н. Ильяшевичем. Оба оказались симпатичными людьми, и работать с ними было легко.
Румыны гордились своей столицей и называли Бухарест балканским Парижем. Конечно, до Парижа Бухаресту было далеко, но все же это был нарядный столичный город. Прекрасный и просторный королевский дворец, концертный зал “Атенеул Ромын”, Бульвар королевы Елизаветы, широкий проспект Братиану и многие другие улицы вполне отвечали столичным требованиям.
Пересекая мост через небольшую речку Дымбовица, мы, идя со страды Извор, сразу же попадали на Бульвар Елизаветы с его магазинами, ресторанами, кинематографами. Примыкая к Бульвару Елизаветы, был расположен небольшой парк-цветник Чижмиджиу. Его аллеи содержались в чистоте, множество самых разнообразных цветов, подчас и не местного происхождения, ласкали взор и приглашали присесть на скамейке, чтобы полюбоваться обилием расцветок. Не раз сиживал я здесь, наслаждаясь не очень-то длинными минутами отдыха от текущих дел.
А дел было немало. “Бледнолицые” получали советские газеты и передавали мне для чтения и использования как в пропагандных листовках, так и для статей и обзоров. Правда, на этот раз газет и журналов было меньше, но были “Правда”, “Известия”, “Труд”, “Красная Звезда”, “Вечерняя Москва” и еще какие-то провинциальные газеты.
Я писал очередные статьи для газеты “За Россию”, дополняя их пространными обзорами советской жизни. Еженедельно я отправлял в Белград пакеты со статьями и обзорами, иной раз число печатных знаков достигало 150 тысяч. Эта работа требовала от меня много времени и сил. Но работалось легко, так же привычно, как и на “Льдине”.
Хотя для меня пребывание в Бухаресте было как бы продолжением “Льдины”, все же наш секретный пункт здесь названия не имел. С другой стороны, жить здесь было приятнее. Конспирация не мешала нашей свободе, над нами не висел Дамоклов меч неприятностей, грозивших “Льдине” под Берлином. Столовались мы в недорогих ресторанах на Бульваре Елизаветы, я предпочитал один из молочных ресторанов, название его я позабыл.
Материально здесь было лучше, чем в Фалькензее. Получали мы на расходы настолько хорошо, что вскоре я заказал по мерке два отличных костюма, а в здешней “Галери Лафайет” приобрел прекрасные сорочки, пижамы и прочие полезные вещи.
Наша тайная типография разместилась в двух комнатах нового, хорошо обставленного дома на улице Барбу Вэкэреску. Листовки писал я, Миша Ольгский мало-помалу научился ручному набору, вместе мы печатали набранное. Сбыт был небольшой, пути его мне неизвестны, думаю, что главным образом через Буковину.
Жили мы втроем дружно, готовились к неизбежной советско-германской войне. Околович и Ольгский возлагали надежды на сколько-нибудь разумную политику немцев. Я подчас резко возражал, пытаясь переубедить их. Они принимали чаемое за действительность, утверждая, что логично вести разумную политику. Я, зная по собственному опыту “гитлеровский дух”, безуспешно пытался доказать, что фанатизм и жестокость Гитлера - несокрушимое препятствие на пути к разумной политике. Легкие и молниеносные победы Гитлера вскружили ему голову: после победы во Франции ему, да и не ему только, разгром “унтерменшей” в России представлялся сущим пустяком. Я и красную армию оценивал как серьезную силу, теоретически и практически более современную, нежели разгромленные западные противники Германии. Не раз мы спорили на эту жгучую тему, но каждый раз с теми же результатами.
В августе 1940 года ориентировавшаяся на западные демократии Румыния подверглась сильному нажиму со стороны Германии. Она была вынуждена отдать Венгрии Трансильванию. Король Кароль II не был согласен с отторжением Трансильвании и скольжением Румынии к союзу с Гитлером. В стране, естественно, возникли волнения. А в ночь на 6 сентября генерал Ион Антонеску произвел государственный переворот. Король бежал за границу, к власти пришла так называемая “Железная гвардия”, основанная Корнелием Кодреану, не дожившим до этого переворота, он был убит тюремной стражей еще в ноябре 1938 года. На престол вступил сын Кароля Михаил, но фактически власть перешла в руки диктатора Антонеску.
Переворот не был для нас особой неожиданностью. Но для нас он ознаменовался кратковременными неприятностями.
Рано утром к нам в квартиру вторглись железногвардейцы, обругали нас и арестовали как “русских большевиков”. Напрасно Миша Ольгский, уже неплохо объяснявшийся по-румынски, пытался их убедить в том, что мы - польские граждане. Когда нас привели в какое-то отделение Сигуранцы, мы спокойно, но настойчиво рекомендовали допрашивавшим нас чинам справиться о нас в бюро японского военного атташе. Такие наши объяснения произвели впечатление. Хамивший было чин позвонил по телефону, что-то узнал подтверждающее наши слова, сменил гнев на милость и стал любезным. Нас отвезли в какой-то роскошно обставленный большой дом, где собрались разные румынские чины, с которыми беседовал наш “бледнолицый” Номура. Нас вскоре отпустили домой, принесли извинения за доставленное беспокойство.
Вернувшись, мы убедились в пропаже кое-каких вещей. У меня железногвардейцы забрали карманные часы французской марки Лип, золотое самопишущее перо и что-то из белья. Околович и Ольгский тоже не досчитались кое-каких своих вещей.
Мы все же решили не жаловаться на ограбление, махнули рукой на проделки железногвардейцев. В тот же день мы отправились в какое-то неприятное румынское учреждение для регистрации. Едва мы вошли в квадратный двор этого учреждения, как к нашим ногам с пронзительным криком свалился человек, одетый в штатское. Ударившись головой о цемент двора, он сразу же затих. Из трещины черепа сочилась темная кровь. Кончил ли этот неизвестный жизнь самоубийством, или его выбросили из окна одного из верхних этажей, мы не узнали, да и некому было задавать такой щекотливый вопрос. Эта смерть произвела на нас тяжелое впечатление. Вернулись мы на страду Извор подавленные происшествием и с размышлениями о человеческой жестокости.
С приходом Антонеску к власти Румыния, бывшая членом “малой” Антанты, стала сателлитом гитлеровской Германии. Взамен потерянной Трансильвании Гитлер обещал Румынии дать русские земли за Днестром. Румыния не могла похвастаться качеством своей армии, и за ее обучение взялись немецкие инструктора. В ноябре 1940 года в Румынию вошли немецкие войска, часть из них расположилась в районе нефтяных промыслов около Плоэшти. Румынская нефть была главным источником горючего для немецкой армии, и охрана промыслов входила в особые заботы немецкого командования.
Появление немцев в Бухаресте создало для нас, поляков по паспорту, неприятное положение. Но наш “бледнолицый” Номура немедленно нашел выход: вместо польских паспортов мы получили паспорта граждан Маньчжу-ти-го. Такой оборот дел был особенно важен для Ильяшевича: он, как настоящий поляк, подвергался наибольшей опасности. Тем более, что в Бухаресте он жил не просто так, а как осведомитель польского правительства, укрывшегося в Лондоне после разгрома Польши. О его смелой деятельности мы, конечно, знали, но он знал, что мы не выдадим его в случае возможного провала.
Бронислав Николаевич, или Борис Николаевич, как звали мы его, польский горячий патриот, получил русское воспитание. Он окончил Одесский кадетский корпус, ушел из Крыма в эмиграцию с восстановленным в Крыму Николаевским кавалерийским училищем. Окончив училище в Югославии, он вернулся в родную Польшу и поступил на службу в польскую армию. Если не изменяет память, в дальнейшем он стал офицером Генерального штаба, служил в русской секции Второго отдела штаба. Сотрудничать с ним было легко, он понимал коммунизм так же, как и мы. Знал, что с ним нужно бороться не на жизнь, а на смерть.
[Главы 10-12] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Главы 16-18]
