Главная ›

Главы 16-18 | Часть 2 | Б.Прянишников. Новопоколенцы

[Главы 13-15] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Часть III]

Глава XVI
ПЕРЕД ГРОЗОЙ

С румынской грамотой я справился довольно быстро. Первые уроки мне преподал Миша Ольгский, на редкость способный к языкам и уже довольно свободно говоривший по-румынски. Изучение языка облегчалось как раз его особенностями - романский в основе, он вобрал в себя множество слов славянского происхождения. Да и православную веру румыны приняли от славян и церковь называли “бисерика православниче”.

Ежедневно я читал столичную газету “Универсул”, серьезную и хорошо осведомленную. Ее международная информация была обильной, комментарии выглядели солидно.

В ноябре 1940 года наркоминдел Молотов посетил Берлин с официальным визитом и беседовал с фюрером. Из официального коммюнике можно было заключить о разногласиях, возникших между двумя диктаторами. Я переключил наш радиоприемник на Берлин и послушал немецкие высказывания, скупые, но не очень расположенные к “союзнику” на востоке. Было ясно, что дело шло к войне между Германией и СССР.

Был сумрачный осенний день, когда раздался стук в дверь нашей квартиры. Велико было наше изумление, когда перед нами предстал молодой человек, член Союза из “закрытого” отдела в Бессарабии.

От него мы узнали о событиях после прихода красной армии и открытия управления НКВД в Кишиневе. Всюду начались аресты не успевших выехать русских эмигрантов. Но особое внимание энкаведисты уделили НТСНП.

Картина была страшной. Арестованных допрашивали, как полагается, с “пристрастием”. Среди арестованных был Сторожев, председатель отдела в Бессарабии. Захваченную союзную литературу чекисты рассматривали с интересом, особенно “Краткий курс изучения СССР”. Когда очередь дошла до главы 8-й “НКВД”, чекист, которого другие его сотоварищи называли Евграфычем, изрек: “Тут все правильно. Только неточность по части вероисповедных дел. Но не удивительно, ведь это самое новое”. Признаться, я был польщен оценкой моего опуса.

Об одном из членов, фамилию которого память не сохранила, наш нежданный гость сказал, что он погиб в застенке, отказавшись отвечать на вопросы следователей. Честь и слава этому герою!

Члены Союза сидели за решеткой. По временам их вызывали, допрашивали и отправляли обратно в тюрьму.

Прошло некоторое время. Евграфыч вызвал нескольких членов к себе в управление и завел речь о том, что “вы, молодые люди, в общем хорошие парни, и пора вам послужить родине верой и правдой. Война с гитлеровской Германией неизбежна, когда она произойдет и как начнется, судить еще рано. Но к ней надо готовиться сейчас. Комсомол у нас готовит группы, способные к партизанским действиям в тылу врага. Вот и решайте сами, для вас же будет лучше”.

Наш гость затем сообщил о том, что получил от Евграфыча специальное задание: сказать, что не все члены попались в руки НКВД, что они ждут инструкций от нас из Бухареста, и что они приглашают Околовича повидать их в Бессарабии.

Немного подумав, Околович ответил: “Сейчас не могу, занят очень, но весной приеду”.

Наш гость вернулся в Кишинев. Околович, конечно, на удочку Евграфыча не попался, ибо наш гость предупредил об опасности. Что было потом с членами Союза, после вторжения немцев и румын в Бессарабию в июне 1941 года, я не знаю.

В нашу однообразную жизнь ворвалась нежданная и потрясшая нас новость, о ней рассказал нам Бронислав Николаевич.

Молниеносный разгром немцами польской армии вызвал массовое бегство польских сановников, генералов и офицеров из Варшавы и других городов в Румынию. Многим удалось достичь Бухареста, но далеко не всем. Вторгшаяся в Галицию красная армия перерезала им путь, и они застряли в городах и местечках Галиции. Среди беглецов оказалась одна дама, русская по рождению, жена польского офицера. Она добралась до Львова в тот момент, когда в город вступили части 6-й советской армии. Дальнейший путь был отрезан, и она была вынуждена остаться в Львове. А со временем, конечно, нужно было думать и о хлебе насущном.

По прочитанному объявлению она отправилась в штаб армии, которому требовался преподаватель немецкого языка. Предложение устраивало эту даму, немецким языком она владела свободно, и ее приняли на работу. Ее учеником оказался сам командующий 6-й армией. Бронислав Николаевич не назвал имен генерала и его учительницы. Поэтому я точно не знаю, кого дама учила: был ли то комкор Ф.И. Голиков, приведший 6-ю армию в Львов, или его преемник, генерал-лейтенант И.Н. Музыченко, попавший к немцам в плен под Уманью в августе 1941 года. В условленное время дама приходила в дом генерала и занималась с ним, благо ученик был старательным. С течением времени она стала как бы своим человеком в этом новом для нее окружении.

В жизни людей немалую роль играет случай. И вот случилось так, что генерал праздновал день рождения. Его гостями были штабные офицеры, командиры дивизий, среди приглашенных оказалась и эта дама. К ней, как к русской, отношение было благоприятное, знали о ее антигитлеровских настроениях и считали как бы своей.

После нескольких рюмок водки языки развязались, беседа оживилась, начались откровенности. Один из гостей задал вопрос командующему армией:

- Товарищ генерал, а что вы думаете о войне с немцами, когда она будет? Скоро?

- Точно не знаю. Но мы еще не готовы к ней, ведь сейчас идет перевооружение. К весне и лету 42-го, пожалуй, мы будем готовы.

Вскоре после этого обеда дама бежала из Львова и прибыла в Бухарест. От нее Ильяшевич узнал о высказываниях советского генерала, столь важных и для западных союзников, и особенно для немцев.

Пораженный рассказом дамы, я невольно задумался и задал самому себе вопрос: “А не подслушали ли немцы что-нибудь подобное. если не в Львове, то в каком-то другом месте?”.

Зима с 1940 на 1941 год принесла центру НТСНП очередные неприятности. Правительство Югославии, обеспокоенное агрессивностью Гитлера, с одной стороны, уступало давлению из Берлина, с другой стороны, обращало взор и в сторону СССР. Желая улучшить почву для возможных переговоров с СССР, кабинет Цветковича в конце 1940 года установил дипломатические отношения с СССР. В Белграде появилось советское полпредство, а вместе с ним - началось давление югославских властей на НТСНП. Наша газета “За Россию” была закрыта, но голос Союза все же не умолк. На пепелище “За Россию” возник журнал “Огни” - орган русской воли, как значилось в подзаголовке.

Авторы статей были те же, но подписывались псевдонимами: Георгиевский - М. Александров, К. Вергун - А. Кирилин, Б. Прянишников - Б.В., В. Байдалаков - В. Михайлов, А. Казанцев - аск. Некоторые авторы все же подписывались собственными фамилиями: И. Кондырев, Б. Андриевский, А. Неймирок, А. Зекрач, А. Ширинкина. Статьи, хотя и несколько завуалированные, были о том же: Георгиевский продолжал свою серию “На далеком пути”, А. Неймирок писал “Абсолют - Человек - Творчество” на темы идеалистического мировоззрения, я - на темы советской жизни.

Той же зимой усилилось давление Гитлера на Югославию с целью присоединить и ее к знаменитому “антикоминтерновскому пакту”. В ночь на 25 марта 1941 года премьер Цветкович и министр иностранных дел Маркович выехали в Вену и в тот же день подписали протокол о присоединении к гитлеровской коалиции. Общественное мнение Югославии было резко настроено против такого пакта кабинета Цветковича и регента князя Павла. Со стороны Лондона у Югославии была дипломатическая поддержка, сыгравшая свою роль. В ночь на 27 марта военные под предводительством генерала Симовича совершили государственный переворот, свергли регента князя Павла и провозгласили 17-летнего сына короля Александра королем Петром Вторым.

Отказ от венского протокола вызвал ярость Гитлера. В кратчайший срок немцы сосредоточили войска на границах Югославии, и 6 апреля, при мощной поддержке авиации, свыше тридцати дивизий вторглись в Югославию. 10 апреля немцы заняли пострадавшую от воздушных бомбардировок столицу Югославии, а 18 апреля высшее командование югославской армии было вынуждено подписать акт о капитуляции. Немцы, захватив Югославию, продолжали поход на юг, оказав тем решающее влияние на итало-греческую войну - с падением Афин вся Юго-Восточная Европа оказалась в руках Гитлера.

Как и в других странах Европы, занятых немцами, так и в Югославии были закрыты все русские политические и общественные организации. Был закрыт и НТСНП, на третьем номере, вышедшем 5 марта, оборвалось издание журнала “Огни”.

В течение долгого времени мы были отрезаны от Белграда и не знали, что там происходило. Когда же дошли вести о закрытии “Огней”, то мы в Бухаресте решили, что “Огни” должны светить. Втроем, под моей редакцией, мы выпустили еще три номера “Огней”, отпечатав их в нашей типографии на улице Барбу Вэкэреску. Увы, сбыта эти три номера не нашли, к нашему глубокому сожалению, использовать румынскую почту нам не удалось.

Правительство генерала Симовича сразу же после переворота отправило в Москву делегацию для переговоров с советским правительством. Буквально накануне нападения Гитлера на Югославию, 5 апреля в Москве был подписан договор о дружбе и ненападении между СССР и Югославией. Ценность такого договора была равна нулю. Фактически СССР никакой иной, кроме слов, поддержки Белграду не оказал. Но мы для себя в Бухаресте сделали соответствующий вывод: СССР и Германия уже больше не союзники, а враги, что совсем не за горами и давно лелеянный Гитлером “Дранг нах Остен”.

Еще недавно спокойный Бухарест стало лихорадить. Румынская столица жила слухами и толками о предстоящей войне. На улицах стало больше военных, как румын, так и немцев. С каждой новой неделей немцев становилось все больше и больше. Ильяшевич с волнением в голосе сказал мне: “Скоро начнется... Балканский поход Гитлера закончен, очередь за СССР”.

 

Глава XVII
НАЧАЛО ГЕРМАНО-СОВЕТСКОЙ ВОЙНЫ

Круг знакомых в Бухаресте у нас был весьма ограничен. Миша Ольгский познакомил меня с одной симпатичной русской семьей: муж, жена и близкая их родственница. Родом они были из Бессарабии, румынские граждане. Муж служил, кажется, в банке, в то же время числился в резерве румынской армии. Миша и я изредка бывали в этой семье, делились своими новостями, узнавали кое-какие новости и от наших милых и гостеприимных хозяев. В мае мужа призвали в армию - исподволь мобилизовывалась румынская армия. В то же самое время из Греции и Югославии происходила переброска немецких танковых, моторизованных и пехотных дивизий. На главных улицах Бухареста, будь то на Бульваре Елизаветы или на прежней главной узкой Калея Виктории, можно было видеть множество офицеров, сидевших в кафе или фланировавших по улицам с торжествующим видом гордых победителей. И вот от нашей знакомой семьи мы узнавали самые свежие новости и слухи. Немецкие офицеры открыто болтали о близившемся походе на восток. Грозились разгромить красную армию в течение шести-восьми недель и выйти на Волгу. Такая откровенность меня озадачила. В такие быстрые сроки я не верил. Ведь велика Россия пространственно, да и дороги не то, что немецкие автобаны, да и не считал я красную армию небоеспособной, даже с учетом шквальной чистки, нанесшей сильный ущерб командному составу, даже при условии массового недовольства народа, ожидавшего войну как освободительницу от кровавого сталинского режима.

Я считал силы НТСНП недостаточными для большого действия. В самой стране организаций Союза не было, а отдельные наши ходоки, не попавшие в руки НКВД, еще ничего создать не могли. Слишком запугано было население для того, чтобы стать на путь подпольной борьбы.

Вглядываясь в действующие силы советской России, я особое значение придавал красной армии. Предвоенная пропаганда советского патриотизма, питавшегося живыми соками славной русской истории и такими именами, как Суворов, Кутузов, св. Александр Невский, была несомненно действенной, хотя и трудно было определить ее эффективность.

“Красную звезду” я читал особенно внимательно, на тему о РККА я написал для “За Россию” немало статей и обзоров. В мае 1941 года Сталин переименовал комкоров и комдивов в генеральские чины, по-советски - звания. Перед глазами - фотографии новоиспеченных генералов. А у меня мысль - кто же из них может стать тем комкором Сидорчуком, о котором говорилось в докладе Байдалакова “Иллюзии и действительность”?

Вглядываясь в фотографии, я пытался найти Сидорчука. И, как оказалось впоследствии, тогда же и нашел его!

Весной 1941 года в СССР проводились смотры боевой подготовки. На первое место вышла в Киевском военном округе 99-я стрелковая дивизия генерал-майора Андрея Андреевича Власова. Вскоре в “Красной звезде” была напечатана и его статья о том, как он сделал свою дивизию первой в РККА. В эту статью я буквально впился, перечитал ее несколько раз. Убедился, что Власов - прежде всего военный, любящий и знающий свое дело. Статью он написал так, что между строк можно было заметить его скрытое недовольство политруками и военкомами, которые тогда почитались Сталиным “душой воинской части”. Да и обычного для таких статей сталинословия не было, вернее было что-то, приписанное в редакции, вряд ли оно вышло из-под пера Власова.

Я поделился своими впечатлениями с Мишей Ольгским: “Вот такой может стать Сидорчуком”.

В № 83 “За Россию” от 15 июня 1939 года была напечатана моя статья “Красный сфинкс”. В этой статье я пытался предвидеть события в случае большой войны. Кое-какие мои мысли были ошибочны: в частности, маршал Шапошников оказался более крупным стратегом, чем я полагал; была и некоторая недооценка уровня и способностей новых военачальников, пришедших на место вычищенных Сталиным в 1937 году. Но кое в чем я оказался прав. Поэтому хочу привести заключительную часть “Красного сфинкса”:

“Сталин знает, что во внешнем столкновении он может спасти режим, лишь попытавшись использовать полностью естественные, глубинные чувства русских людей, одетых в красноармейские шинели.

В эмиграции принято считать, что РККА разлетится от первого удара противников. Вряд ли это так. Здесь до известной степени прав некий почтенный генерал, {Генерал А.И. Деникин} воскликнувший на эмигрантском собрании: 'А вдруг не побежит!'. Русский солдат был и остается прекрасным, храбрым бойцом. В рядах армии немало как потенциальных, так и проявившихся героев. Имена Чкалова, Осипенко, Коккинаки достаточны для того, чтобы показать, на что способен подчас даже осоветченный русский человек.

Да и не с фронта придет главная опасность. РККА рассыплется лишь после того, как поражения на фронте переплетутся с ростом внутренних неурядиц и осложнений.

Как это случится - покажет будущее. Там, где речь идет о тайниках человеческой души, - труден прогноз. Красная армия - это сфинкс. Не только для возможные союзников и противников, но прежде всего для самого режима, ее породившего. Одно несомненно: патриотические духи, вызванные Сталиным, обернутся против него. Сокрушая политаппарат, выйдут из глубин РККА комкоры Сидорчуки. На их долю и выпадет честь смыть позор красной Нарвы и принести России новую Полтаву”.

Эта статья была написана за два года до начала войны. Сидорчуки действительно вышли из рядов РККА, но не внутри страны, а в ненавистном немецком плену. Когда я разговаривал с Власовым ноябре 1944 года, в связи с близившимся подписанием Манифеста КОНР, то рассказал ему о моих бухарестских предвидениях, в частности, и о нем самом, Андрей Андреевич улыбнулся и сказал:

- Что вы, голубчик, разве я тогда, в СССР, мог бы даже подумать об этом? А тут, в плену, вышло.

В то время, когда немцы и румыны производили стратегическое развертывание своих армий, на той стороне Прута было спокойно - никаких приготовлений к боевым действиям. Так сообщала румынская разведка своим офицерам. А наш добрый знакомый капитан говорил об этом нам.

Такое спокойствие на советской стороне было просто удивительным. Неужели в Москве не знали о происходящем на границах СССР? Между тем, в советском полпредстве в Бухаресте к войне готовились - из труб здания валил черный дым, видимо, жгли какие-то важные бумаги.

22 июня утром Околович вышел на улицу, купил в киоске газету. Крупными буквами было напечатано экстренное сообщение о вторжении гитлеровских армий в СССР. Взволнованный он вбежал в мою комнату и громко сказал: “Война началась!”

Я поднялся с кровати, быстро оделся, и все мы втроем стали гадать о ближайшем будущем. Сразу стало ясно, что нашей деятельности в Бухаресте пришел конец. Не могло быть речи об отправке наших листовок в СССР, тем более и отправок членов Союза для подпольной работы.

Ильяшевич, или Боб, как мы его условно называли, сказал, что еще неизвестно наше дальнейшее будущее, поживем - увидим.

Вскоре он вызвал меня в управление японского военного атташе и сказал, что отныне я должен с утра отбывать рабочие часы в его комнате, ибо в доме на улице Барбу Вэкэреску делать больше нечего. Так начался новый период моего пребывания в Бухаресте.

В комнате Боба сидел еще один человек, Боб называл его Женичка. Новый знакомый был русским по происхождению, успевшим уйти из Польши. Женичка оказался приветливым и симпатичным человеком, вероятно, уже не первый год служившим в польской разведке. В эту комнату иногда приходил поляк средних лет. Женичка, чье полное имя я позабыл, мне сказал, что этот поляк - радист, передающий шифрованные сообщения Боба в Лондон. Если не ошибаюсь, то именно от Боба в Лондоне знали о перебросках немецких войск с Балкан к советской границе. Как пишет Винстон Черчилль на страницах 356 и 357 четвертого тома своего труда “Вторая мировая война”, через Бухарест на Краков прошло около 60 поездов с танками: “Внезапная переброска на Краков такого большого количества бронетанковых сил, нужных на Балканах, могла только обозначать намерение Гитлера вторгнуться в Россию в мае... Тот факт, что белградская революция потребовала их возврата в Румынию, возможно, повлекла за собой отсрочку с мая на июнь”.

Ильяшевич вел опасную игру. Немцы могли “засечь” его радиосообщения и схватить его, как английского шпиона. Он отдавал себе отчет в своем полном риска деле. С утра заходил в католическую церковь, молился, а затем принимался за текущие дела.

Ежедневные встречи с Бобом сблизили нас. Мы часто обращали свой взор к большой карте Восточной Европы и следили по ней за продвижением гитлеровских армий. При всей своей ненависти к коммунистам, Боб все же тревожился ходом войны. Ведь если бы немцам удался их план “Барбаросса”, то Западу пришлось бы очень плохо. Плохо, очень плохо пришлось бы и России.

 

После первых молниеносных побед над неподготовленными к военным действиям советскими “армиями прикрытия”, кстати, ничего не прикрывшими, в середине июля началось двухмесячное Смоленское сражение. За ним мы внимательно следили. Когда оно кончилось, Боб облегченно вздохнул и сказал: “Кажется, немцы проиграли. Блицкриг не удался”.

Окружение немцами 3-й и 10-й советских армий между Белостоком и Минском и захват в плен большого количества солдат и офицеров дали немцам огромное начальное преимущество - перед ними не было сколько-нибудь организованного советского фронта. Танковые дивизии катились быстро на восток, почти не встречая сопротивления. В своих победных “зондермельдунг” немцы раздували потери советских войск, преподносили фантастические цифры захваченных пленных - 328 тысяч под Белостоком и Минском - 3 с лишним тысячи танков, множество орудий и прочей добычи.

На душе было тревожно, хотя к цифрам я относился скептически. Важнее было знать, как встречает немцев население СССР.

Вскоре после начала военных действий я смотрел в кинематографе одну из первых немецких “Вохеншау”. Почти все это обозрение было посвящено войне с СССР. Запомнились на всю жизнь два кадра. На первом из них - немецкие танки, несущиеся по еще не убранным хлебам в Белоруссии. Застигнутые войной в поле крестьянки радостно смотрели на танки “освободителей”, улыбались и от всей души благословляли их крестным знамением. Затем объектив обратил свое внимание на высокого, статного старика с длинной седой бородой. Лицо крестьянина было каменным, а в глазах светились недоверие и едва сдерживаемая тревога. Может быть, уже в Первую мировую войну дедушка познал немцев и опасался их сейчас?

Эти два мимолетных кадра кинохроники передали в миниатюре настроение населения. Одни верили в освобождение от коммунизма, другие опасались за судьбу России.

Во многих городах и селах немцев встречали с хлебом-солью. Так было в первые два-три месяца войны. Но когда взятых в окружениях красноармейцев стали морить голодом, и вести о немецких жестокостях дошли до армии и советского тыла, настроения стали меняться не в пользу немцев. Участились побеги из лагерей военнопленных, некоторым удавалось добраться до своих, а неудачники расстреливались на месте лагерной охраной. Сколько русских людей погибло в немецких лагерях - известно одному Богу.

После войны в эмиграции воцарился миф - “миллионные армии сдавались немцам”, конечно, добровольно. Но миф есть миф, а действительность есть действительность. Большому количеству взятых в плен предшествовали жестокие бои - о них обычно сообщали немцы в своих “зондермельдунг” и обычных оперативных сводках. Многочисленные окружения советских армий были не столько результатом немецкого военного искусства, сомнению не подлежавшего, сколько неподготовленностью армий к войне и руководством самого Сталина и таких его “богатырей”, как Буденный и Ворошилов. Сталин упрямо цеплялся за территорию, и окружение пяти армий к востоку от Киева было делом его рук. Каждому генералу, скажем, такому, как М.П. Кирпонос, было ясно, что дальнейшая оборона Киева бессмысленна и чревата грозными последствиями. Окружение на большом пространстве было полно дыр, и генерал Власов сумел вывести свою 37-ю армию из-под Киева на восток. А геройский командующий 5-й армией генерал М.И. Потапов, задавший немцам много хлопот у Коростеня, погиб вместе с остатками своей обескровленной армии. Эти поражения - вина Сталина, предоставившего немцам, по выражению начальника немецкого Генерального штаба генерала Гальдера, “тактическую внезапность” нападения на СССР.

Подспудное недовольство советским строем и желание борьбы с ним проявлялось у военнопленных уже в плену, хотя отдельные добровольные сдачи небольших групп и имели место. Лишь со временем, и то больше благодаря немецким генералам, понимавшим обстановку лучше фюрера, стали возникать антисоветские войсковые части в рядах немецкой армии.

Немцы под Москвой. Боб и я напряженно вслушиваемся в радиосообщения обеих сторон и отмечаем на карте продвижение немецких армий. Боб явно нервничает, и мы задаемся вопросом: возьмут немцы Москву или нет?

И вдруг - советское контрнаступление, начавшееся 5 декабря 1941 года, оказавшееся полной неожиданностью для Гитлера и его генералов. Немцы были отброшены почти к Смоленску, понесли большие потери людьми и техникой. Победа под Москвой еще не обозначала коренного перелома в войне. Но уже было ясно - победа ускользнула из рук немцев безвозвратно.

 

 Глава XVIII
ВЕСТИ ИЗ ЦЕНТРА НТСНП

Разгром Польши армиями Гитлера не прервал наших дружеских связей с поляками. Совместная работа продолжалась в Бухаресте. А в Белграде был задуман план на ближайшее время. Когда началась война, Союз заявил о своем нейтралитете: отделы Союза действовали в странах обеих воюющих коалиций, и, естественно, должны были соблюдать лояльность по отношению к странам, в которых они проживали. Немецкие агрессии в Европе разорвали нормальные довоенные связи отделов с центром, каждый отдел должен был действовать самостоятельно, исходя из общих целей.

Некоторые отделы вообще прекратили свое существование. Так случилось в Эстонии, Латвии, Литве, в Бессарабии и отчасти в Польше, без вести в застенках НКВД пропали многие члены “закрытых” отделов.

До нашествия немцев на Югославию центр Союза продолжал свою относительно нормальную деятельность. В Белград приехал бежавший через Румынию из Польши молодой польский публицист, доктор Владимир Степневский. Он несколько раз встречался с Исполнительным Бюро Союза, как негласный представитель польского правительства в изгнании, нашедшего убежище в Лондоне. Степневский предложил Союзу превратить тайное сотрудничество в политический договор. После совещаний договор был выработан, принят центром Союза и, по словам Степневского, утвержден и правительством генерала Сикорского. Согласно договору, в лагерь западных союзников должна была быть переброшена полномочная делегация НТСНП. Эту делегацию должен был возглавить проф. М.А. Георгиевский, генеральный секретарь Исполнительного Бюро. Председатель В.М. Байдалаков и третий член Исполнительного Бюро К.Д. Вергун должны были остаться в занятой немцами Европе. Но события обогнали выполнение намеченного плана: в апреле немцы захватили Югославию, делегация Георгиевского выехать в Лондон не успела, а Степневскому Союз помог бежать в Софию. Добрался ли Степневский до Лондона, мне неизвестно.

В мае 1941 года в Белград приехал редактор-издатель берлинской газеты “Новое Слово” Владимир Михайлович Деспотули. На встрече с Исполнительным Бюро он поделился несколько неожиданными предложениями. По его словам, далеко не все немцы разделяют идеи Гитлера, изложенные в его “Майн кампф”. Война с СССР неизбежна и начнется скоро. Нам, русским, несогласные с Гитлером круги предлагают негласное сотрудничество в деле решения русского вопроса, а НТСНП - по существу единственная политическая организация. с которой эти круги считаются.

Исполнительное Бюро не сразу приняло это предложение. Оно поставило условием освобождение руководства отдела в Чехословакии, заключенного гитлеровцами в тюрьму. Прошло некоторое время после возвращения Деспотули в Берлин, и от председателя отдела, Дмитрия Викторовича Брунста, была получена открытка: “Выздоровел и работаю в строительной фирме в Берлине”.

Дальнейшее мне не совсем известно. После нападения немцев на СССР в Исполнительном Бюро были разговоры о текущих событиях и ближайших задачах Союза. Кажется, возникли серьезные разногласия по вопросу, когда и как действовать Союзу. Георгиевский предлагал не спешить и лучше выяснить создавшуюся тогда обстановку. Но Байдалаков и Вергун решили использовать предложение Деспотули, и центр Союза был перенесен в Берлин. В августе, получив визы, в Берлин выехали В.М. Байдалаков, К.Д. Вергун и А.С. Казанцев.

Вскоре Околович получил от Байдалакова вызов в Берлин с тем, чтобы затем выехать на работу Союза в оккупированные немцами местности России.

Самый факт переезда центра в Берлин воодушевил Околовича. На меня же переезд произвел несколько странное впечатление. Многое тогда еще мне не было известно, а уже первые “подвиги” гитлеровцев в России никак не располагали меня к оптимизму: я знал. что гитлеровские круги были намного сильнее своих скрытых “диссидентов”. Мы опять поспорили.

Околович беседовал с Бобом, испрашивая его благословения на отъезд. О чем и как они условились, я не знаю, но Боб дал согласие на отъезд Околовича с надеждой на получение от него вестей из России.

То ли в конце августа, то ли в самом начале сентября 1941 года Миша Ольгский и я проводили Околовича в Берлин. Если не изменяет память, он кратко известил нас о своем прибытии в немецкую столицу.

М.А. Георгиевский остался в Белграде, точнее в Земуне, отошедшем к “самостийной” Хорватии. О нем Гестапо от кого-то узнало, что настроен он против немцев. И вот в одно прекрасное утро к нам нагрянули два гестаписта. прекрасно говорившие по-русски. Цель визита - узнать от нас об образе мыслей Георгиевского. Околович ответил, что ему не приходилось слышать от Георгиевского антинемецких высказываний. Я сказал, что Георгиевского знаю очень мало, но ничего антинемецкого от него не слыхал. Что-то свое сказал и Миша Ольгский. Поблагодарив нас за ответы, гестаписты ушли. Этот визит заставил нас насторожиться - от Гестапо Георгиевскому грозила серьезная опасность.

Как я узнал позже, из опасения ареста гестапистами. Георгиевский не смел показаться на улицах Белграда. С другой стороны, немцы “уважали” самостоятельность Хорватии, находившейся в сфере влияния Италии, и поэтому живя в Земуне, Георгиевский чувствовал себя в относительной безопасности. Кружным путем от него до нас доходили изредка вести. Ради большей безопасности он хотел бы переехать в Бухарест под защиту “бледнолицых”. Я говорил с Бобом на эту тему, но почему-то “бледнолицые” не пошли нам навстречу.

Миша Ольгский и я томились от безделья. Прошла зима с 1941 на 1942 год. Весна не принесла ничего радостного, кроме солнца и тепла. А на фронтах немцы одерживали все новые и новые победы. В России им, кстати, помогли маршал Тимошенко, Хрущев и Сталин, затеявшие в мае наступательную операцию с целью занять Харьков. Кончилась эта бездарная затея катастрофой: рванувшиеся вперед шесть советских армий попали в окружение и были разгромлены превосходившими их силами немцев. О масштабах разгрома можно было судить хотя бы по тому, что в боях погибли командующий 6-й армией генерал А.М. Городнянский, командующий армейской оперативной группой генерал Л.В. Бобкин, командующий 57-й армией генерал К.П. Подлас, заместитель командующего Юго-Западным фронтом генерал Ф.Я. Костенко, генералы А.Ф. Анисов, А.И. Власов и другие. Немногим удалось выбраться из довольно плотного окружения и отойти в расстройстве на восток. В результате образовалась дыра, в которую победно устремились к Сталинграду и на Кавказ гитлеровские группы армий А и Б.

В Северной Африке английская 8-я армия отступала с потерями под натиском знаменитого немецкого генерала Роммеля.

Уставши от всех этих событий и тревог, я обратился к врачу, а он обнаружил наличие язвы двенадцатиперстной кишки. Он посоветовал полный отдых и лечение на водах курорта Оланешти. Боб сочувственно отнесся к моей болезни и предоставил мне отпуск с поездкой на курорт.

В июне я выехал поездом из Бухареста. В пути я пересел на поезд, шедший на север, он мало-помалу втягивался в Южные Карпаты. Степь сменилась сперва холмами, затем поднялись высокие, покрытые лесами горы. Рано утром поезд доставил меня в Оланешти, маленький городок, растянувшийся вдоль узкого ущелья, по каменистому дну которого бежал быстрый поток кристально чистой воды.

Я остановился в вилле “Флореана”, недалеко от берега ручья. Позавтракав в молочной, я вошел в свою довольно уютную комнату и свалился в постель. Когда я проснулся, то был уже вечер, значит, проспал я весь день. Поужинав, я вернулся и опять лег спать. И, проспав как убитый целую ночь, понял, насколько я устал от напряженной работы и волнений.

Утром я отправился к главному врачу курорта. В это время главное здание водолечебницы и ванны были закрыты по случаю войны и отсутствия курортной публики. Врач даже обрадовался появлению пациента. Осмотрев меня, он прописал мне воды нескольких источников, и я в тот же день приступил к водолечению.

Гуляя по дорожкам от одного источника к другому, я не раз встречал элегантно одетых поляков. В знакомство с ними я не вступил, понял только, что эти поляки укрывались от немцев, благодаря дружескому отношению к ним румын.

Две недели пролетели быстро. С каждым днем я чувствовал себя бодрее. И отдых, и воды помогли мне. К тому же я воздерживался от чтения газет, хотя все же изредка покупал местную газету. Из нее я узнал, что войска Роммеля взяли Мерса-Матрух и уже находятся не слишком далеко от Суэцкого канала. Весть, конечно, неприятная, но все же я надеялся, что англичанам удастся остановить Роммеля.

Вернулся я в Бухарест поздоровевшим и окрепшим, что значит отдых и чистый горный воздух.

Кружным путем через Берлин доходили вести от Околовича, пробравшегося в Смоленск и там начавшего союзную работу среди населения. Ольгский решил последовать за ним. Посоветовавшись, мы решили покинуть Румынию и переехать в Берлин. “Бледнолицые” и Боб не возражали. В августе 1942 года кончилась наша румынская эпопея.

Поездом мы выехали в Берлин через Будапешт, Вену, Прагу и Бреслау. Едучи по Германии, в тесном купе мы слушали разговоры соседей, офицеров, ехавших в отпуск с Восточного фронта. Говорили они спокойно, но без энтузиазма. Хотя в это время Гитлер достиг самых крупных успехов, у этих офицеров не было уверенности в скором окончании войны. Жаловались они и на упорство, с которым пришлось столкнуться войскам Гитлера. Война явно затягивалась, казалось, что ей нет конца.

Около полудня поезд прибыл в Берлин. Мы добрались до дома № 27 на Нюрнбергерштрассе, где в это время жили В.М. Байдалаков и К.Д. Вергун. Первая встреча была короткой. Кто-то, не помню, довел Ольгского и меня до пансиона, в котором мы временно остановились. А затем началась моя вторая берлинская жизнь.

(Конец второй части)

[Главы 13-15] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Часть III]