 |
 |
|
| Главная | Документы | История | Съезды | Резолюции | Кадры |
| Солидаризм | Библиотека | "За Россию" | Обновления | Архив | Контакты |
Главы 7-9 | Часть 2 | Б.Прянишников. Новопоколенцы
[Главы 4-6] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Главы 10-12]
Глава VII
НАШИ ГОСТИ
Наиболее частыми посетителями нашей виллы были С.А. Субботин и “бледнолицый” капитан. Субботин привозил нам письма, приходившие на его адрес из Франции и Югославии, сообщал новости союзной жизни и высказывал свое мнение о листовках.
“Бледнолицый” капитан любил говорить на международные темы и интересовался нашими взглядами на будущее. Однажды у меня с ним завязался разговор о возможных целях иностранной политики будущей, освобожденной от коммунизма России. Я сказал, что на Дальнем Востоке Россия достигла своих как бы природных, отвечающих геополитике, границ, ни к Китаю, ни к Японии не должно быть никаких претензий. Капитан спросил, а что я думаю о выходе в открытый океан, ведь Россия замкнута в своих внутренних морях. Я ответил, что наилучшим выходом был бы выход в Индийский океан через Персию, с которой нужно заключить соответствующий договор о некоем “симбиозе”. Выходу России в теплый океан мешает коварный Альбион, теперь противостоящий также и Японии. Тем самым у России не будет никаких вожделений на Дальнем Востоке, Япония будет спокойна, зная, что ее интересы в Азии не сталкиваются с интересами России. Мои высказывания произвели на капитана большое впечатление. Он вынул из кармана пиджака записную книжку и начертал в ней какие-то иероглифы.
Летом 1938 года в Берлин приехал председатель Польского отдела Александр Эмильевич Вюрглер. Конечно, он побывал у нас на вилле - было о чем поговорить. Польский “закрытый” отдел пользовался поддержкой Варшавы, он сотрудничал с Генеральным штабом Речи Посполитой. В русской секции штаба были офицеры, прекрасно говорившие по-русски, учились они в свое время в русских военных училищах, СССР они понимали хорошо, поэтому и сотрудничество с ними было легким.
Глядя на появившегося у нас Александра Эмильевича, никак нельзя было предположить, что он наш главный конспиратор в Польше. У него был такой вид, что никто не мог заподозрить в нем носителя наших больших тайн. Спокойный и уравновешенный, приветливо глядящий через круглые очки, он сразу же расположил меня к себе. Порознь и вместе мы толковали об очередных задачах, о том, как улучшить содержание наших листовок, какие лучшие способы для сбыта листовок на “ту сторону” можно придумать. Конечно, как конспиратор, он не делился подробностями работы в приграничье, да мы его об этом и не спрашивали.
Швейцарский подданный, кальвинист по вероисповеданию, Вюрглер вместе с тем был горячим русским патриотом и бескомпромиссным противником большевизма. От встречи и бесед с ним остались самые лучшие воспоминания. Видел я его только раз в жизни, позже он погиб от пули гестаповца на улице Варшавы.
В конце 1938 года, точных дат не помню, нашим гостем был председатель Союза В.М. Байдалаков. Он тогда объезжал отделы Союза в разных странах и из Варшавы приехал в Берлин. С большим интересом он рассматривал нашу скромную типографию, беседовал о делах, но никаких собственных советов по поводу содержания и направления нашей пропаганды он не высказал. Отчасти я объясняю это тем обстоятельством, что Байдалаков не читал советских газет, да и не был к такому чтению склонен даже тогда, когда была возможность. Думаю, что для возглавителя революционной организации это было, несомненно, минусом.
“Бледнолицые” оказали большое внимание Байдалакову. Был ужин в ресторане, а затем “бледнолицый” капитан доставил Байдалакова, Субботина, Казанцева, Зезина и меня в шикарное кабаре “Рио-Рита” на Тауенцинштрассе. Хотя в этом ничего предосудительного не было, Байдалаков почему-то разволновался и просил Субботина поскорее покинуть кабаре.
Распрощавшись с нами, Байдалаков выехал в Брюссель и далее в Париж.
Не помню точно когда, но если не изменяет память, то летом или ранней осенью того же 1938 года нас посетил Генеральный секретарь Исполнительного Бюро профессор М.А. Георгиевский.
Беседы с Михаилом Александровичем были гораздо более глубокими и интересными, нежели с Байдалаковым. “Дипломатические” поездки Георгиевского дали ему и Союзу весьма широкие знания о творящемся в той или иной столице. От него мы узнали много интересных деталей о положении в мире, о целях разных держав и о том, что, по существу, должны мы надеяться прежде всего на собственные силы и внутренние силы нашего подъяремного народа.
М.А. провел в Берлине несколько дней, живо интересуясь нашей работой на “Льдине” и давая нам дельные советы, как улучшить содержание наших листовок.
Любитель и ценитель искусства, М.А. пригласил меня и Казанцева сопутствовать ему в посещении берлинских музеев с их бесценными сокровищами. Прогулки по музеям оставили у меня неизгладимые впечатления. Особенно понравились мне гравюры и графика Дюрера.
После стольких часов глубокомысленных и плодотворных бесед жалко было расставаться с Георгиевским. Помню хорошо, что М.А. не выражал никаких надежд на изменение немецкой политики в отношении России. Поистине, был он великим провидцем.
Большим событием в жизни “Льдины” был приезд Георгия Сергеевича Околовича. Насколько помню, было это в начале лета, а, может быть, в конце весны 1939 года.
В августе 1938 года, по соглашению с русской секцией Польского Генерального штаба, НТСНП приступил к отправке в СССР своих ходоков для ознакомления на месте с условиями жизни под комвла-стью и возможностями закладки там наших революционных ячеек.
Много позже, из интервью Г.С. Околовича журналу “Посев” в феврале 1977 года, я узнал, что первая партия ходоков состояла из шести человек, членов Югославского отдела Союза. Трое из них пытались пройти в СССР на южном участке польско-советской границы. Они нарвались на пограничников, завязалась перестрелка, в которой Овчинников и Спица были убиты, а Чупрунову удалось уйти в Польшу. Также погиб шедший в одиночку Гурский, пытавшийся проникнуть в СССР на северном участке границы.
Г.С. Околовичу и А.И. Колкову сопутствовала удача. Они перешли границу недалеко от Минска. По словам Околовича, на пути оказалось множество разнообразных препятствий. Помимо обычных пограничных застав, были тут и заборы из колючей проволоки, перепаханные и затем забороненные полосы, высокие груды сухого хвороста и т.п. Преодолев “границу на замке”, они углубились в страну.
С поддельными документами рабочих, они ездили из города в город, побывали в Орле, Курске, Екатеринодаре, Феодосии, Москве и других городах. Видели поезда с заключенными, направлявшиеся в концлагери, прикоснулись к повседневной жизни советских граждан, беседовали с ними, подчас эзоповским языком. Вернувшись благополучно в Польшу в середине декабря 1938 года, Околович и Колков принесли весьма ценные сведения о быте и настроениях в СССР. Околович составил довольно объемистый отчет о путешествии по России. Размноженный на ротаторе, этот отчет был разослан группам Союза и стал пособием по изучению советской действительности.
Из Берлина Околович выехал в Бельгию и Францию, где он встречался с членами Союза, изъявившими свое согласие на поход в СССР и годными для такого трудного дела. Насколько помню, он “завербовал” во Франции только одного члена - Михаила Леонидовича Ольгского.
Побывал Околович и в Лионе, где в 1924 году он работал на фабрике искусственного шелка, но позже вернулся в Югославию. Встреча с Рончевским не дала Околовичу положительных результатов, хотя в Лионском отделении и были желающие пойти в Россию. Позже Околович жаловался мне на Рончевского, не очень расположившегося к нему и его рассказам.
В августе 1939 года в СССР отправились три группы. Первая благополучно перешла границу на юге Польши, в ее составе были три человека: Дурново, Колков и Чупрунов, причем последние два шли вторично. Интересна судьба Чупрунова: во время войны он был взят в красную армию, попал в плен к немцам, одно время служил у них переводчиком, затем заболел туберкулезом, был отправлен в тыл, где связался с Союзом в Варшаве; из Варшавы был эвакуирован в санитарном поезде, и дальнейшая его судьба осталась неизвестной. А о Дурново и Колкове больше вестей не было.
Неудачно сложился переход соседней группы М. Бржостовского и Берегулько. Они были обнаружены недалеко от границы. Берегулько устремился внутрь страны, ускользнул от преследователей и прислал письмо из Горького, но вскоре связь с ним оборвалась. Бржостовский вернулся в Польшу. На севере польско-советскую границу должны были пересекать Конява-Фишер, Келлер и Ольгский. Они натолкнулись на пограничников, и завязалась перестрелка. Конява приказал Келлеру и Ольгскому двигаться вглубь СССР, а сам отстреливался до последнего патрона и погиб на границе. Так как их документы попали в воду и пришли в негодность, Келлеру и Ольгскому не оставалось ничего другого, как вернуться в Польшу.
Итак, в среднем, по словам Околовича, “при переходе границы членами НТС погибал каждый второй”. Но тогда, при посещении “Льдины”, он об этом не сказал ни слова. Видимо, прав был Рончевский в своих опасениях за судьбу уходивших в Россию жертвенных членов Союза.
Революционная борьба с коммунистической властью оказалась очень трудной и сопряженной с большим риском для НТСНП. И тем не менее, она продолжалась и после обвала Польши в сентябре 1939 года.
Глава VIII
РОКОВОЕ ЛЕТО
Зима с 1938 на 1939 год прошла на “Льдине” спокойно. Мы печатали листовки, писали статьи для газеты “За Россию”, слушали новости по радио и гадали о ближайшем будущем. А будущее это представлялось бурным и грозным. Все же мы никак не ожидали, что 1939 год станет первым годом Второй мировой войны.
Наступила весна, а с нею пришла и неожиданная для Казанцева и меня женитьба Зезина на Вере Редлих. С сожалением расстались с нашим коллегой и завхозом, пожелав ему всяческого благополучия и счастья. Зезин покинул “Льдину” и поселился в Берлине.
На место Зезина Исполнительное Бюро прислало к нам Димитрия Сергеевича Лукницкого. Это был приятный, симпатичный человек, хороший товарищ, и, конечно, злейший враг коммунизма, “оголтелый белогвардеец”. С ним мы сразу же подружились, он быстро вошел в курс наших дел, вполне заменив Зезина. Впрочем, не совсем, - хотя и он не чужд был юмора, все же в этом смысле было ему далеко до Сергея Анатольевича.
В часы отдыха я катался на лодочке, а весной у моих любимцев лебедей появились серенькие птенцы. Гордая своими тремя потомками, сидевшими у нее на спине, мама-лебедь подплыла к нашей пристани и дала понять, что пора мне позаботиться о всем ее семействе. Папаша-лебедь бдительно охранял семейство и не слишком доверчиво взирал на меня. Я скоренько сбегал в дом, принес большую порцию хлеба, быстро поглощенную лебедями и лебедятами. Ежедневно приплывали они к пристани за очередным угощением, тем доставляя мне большое удовольствие.
В начале лета Казанцев, с согласия “бледнолицых”, уехал примерно на две недели в Белград. Отдых был вполне нами заслужен - сидеть в отрыве от друзей и знакомых было нелегко. Кстати, в этот момент из Польши не было больших требований на листовки.
Летом 1939 года на границе советской Монголии и Манчьжурии вспыхнула, по инициативе японцев, необъявленная война, известная как бои на реке Халхын-Гол. Наши “бледнолицые” не посвящали нас в ход дел. Поэтому мы судили больше по выражению их лиц: когда у японцев были успехи, лица их были довольны; а неудачное окончание этой борьбы, естественно, наложило на их лица печать печали. Со своей стороны, и советское радио не приносило каких-либо подробностей. Из скупых сведений мы заключили о крупной неудаче японцев, но в то же время чувствовалось, что СССР тогда не слишком афишировал свою победу на Халхын-Голе.
По возвращении Казанцева на “Льдину” я отправился на Балтийское побережье. Точных дат не помню, было это в первой половине августа. Мой летний отдых я решил провести в небольшом городке Герингсдорф. Здесь я нашел чистенький отель вблизи от моря, номер был просторным и даже уютным. Стол в отеле тоже вполне отвечал требованиям туристов, к тому же был не слишком дорогим для моего скромного кармана.
С наслаждением гулял я по берегу моря, вдыхая соленый воздух и слушая пронзительные крики чаек, нырявших за добычей в воду. Но о купании думать не пришлось, слишком холодной показалась мне вода Балтийского моря. Да и вообще купавшихся было немного и среди самих немцев.
Как-то, проходя по улице, неожиданно для себя услышал чистую русскую речь. То были певцы знаменитого, всемирно известного Донского хора Сергея Жарова. Так случилось, что хор избрал местом отдыха именно Герингсдорф, и для меня это было весьма приятной неожиданностью. Как донской казак, я радовался встрече со своими донцами. Среди них оказался милейший Павел Иванович Алексеев, знавший многих членов НТСНП и горячо сочувствовавший деятельности Союза. С ним я провел немало приятных часов в беседах на самые различные темы.
По протекции Павла Ивановича я не раз присутствовал на репетициях. Меня поразил Сергей Жаров. Небольшого роста, весь во власти своего искусства, он так же властно взмахивал руками, управляя хором. Чуть ли не каждую фразу, а подчас одно слово, он оттачивал до полного совершенства. Репетиции были мучением как для хористов, так и для самого Жарова. Его лицо радостно преображалось, когда удавалось достичь высочайшего уровня в исполнении тишайших пианиссимо и громовых фортиссимо. Хор Жарова был особенно любим в Германии, его турне по немецким городам всегда сопровождались подлинным и вполне заслуженным триумфом. В Герингсдорфе хор готовился к турне по Соединенным Штатам Америки, и вполне естественно, что Жаров так старательно готовил хор к аудитории, мало знакомой или совсем не знакомой с его хором. О встрече с его хором у меня остались неизгладимые воспоминания.
Каждое утро за завтраком я читал немецкие газеты. И с каждым утром “шапки” газет, будь то “Фёлькишер Беобахтер”, “Локаль Анцейгер” или геббельсовский “Ангриф”, становились все более и более агрессивными по отношению к Польше. Гитлер поставил ребром вопрос о Данцигском коридоре, отрезавшем Восточную Пруссию от остальной Германии. Обстановка в Европе накалялась с каждым часом, а поляки решили стоять твердо и не уступать требованиям Гитлера. В самом Данциге местный главарь нацистов, Альберт Форстер, разжигал страсти, призывая к изгнанию поляков из города и коридора. Со своей стороны, предугадывая намерения Гитлера, еще 6 марта 1939 года Англия и Франция заключили с Польшей договор о взаимной поддержке. В воздухе запахло порохом, и в мой отдых ворвалась тревога - что-то будет?
Из газет я знал и о переговорах английской и французской делегаций с советским правительством с целью заключения соглашения, которое поставило бы предел агрессивным действиям фюрера.
Между тем, доходили сведения о перебросках немецких войск не только в “вольный город” Данциг, но и вообще вдоль границ Польши. И тут Германия охватывала Польшу с трех сторон, создавая для нее безнадежное стратегическое положение.
Оценив обстановку и опасаясь острого кризиса, я решил прервать отдых и вернуться в Фалькензее. По пути в Берлин на всех станциях встречались поезда, перевозившие немецкие войска на северо-восток к Данцигскому коридору. Среди немцев, ехавших со мной, чувствовалась какая-то напряженность, они хмуро вчитывались в газеты, но мнения не высказывали. Может быть, кто-нибудь из них и верил в очередную бескровную победу Гитлера. Но, видимо, сознавали, что шуткам никак не место.
Благополучно добравшись до виллы на Бетховеналлее, я застал Казанцева и Лукницкого в состоянии тревоги. Они только что узнали из передачи берлинского радио о том, что министр иностранных дел Германии фон Риббентроп выехал в Москву для переговоров с советским правительством. Зная о коварстве Сталина, мы не могли ожидать чего-либо хорошего. И в своих предположениях не ошиблись - 23 августа Молотов и фон Риббентроп подписали быстро состряпанный пакт о ваимном ненападании и нейтралитете в случае конфликта одной из “высоко договаривающихся сторон” с какой-либо третьей державой.
Делегации Англии и Франции вернулись домой не только с пустыми руками, но и с мыслью о неизбежности нападения Гитлера на Польшу. И, действительно, получив от Сталина “зеленый свет”, Гитлер 1 сентября 1939 года атаковал Польшу с трех сторон.
В сталинско-гитлеровском договоре поражало то, что, казалось бы, заклятые враги, они так быстро сговорились о войне. А войны не было бы, если бы Англия, Франция и СССР, сговорившись, создали для Гитлера условия борьбы на два фронта, то есть то, что было абсолютно неприемлемо для мудрых генералов немецкого Генерального штаба.
Мои мысли невольно перенеслись к заседаниям VII конгресса Коминтерна, состоявшегося летом 1935 года. Тогда деятели, готовившие мировую смуту и пролетарскую революцию, толковали о приближении нового периода войн и революций. Тогда же ставили перед собой задачи борьбы против фашизма и демократий. Развязывая Гитлеру руки для борьбы против демократий, Сталин, вероятно, рассчитывал на затяжную войну Гитлера с демократиями. Обе стороны, истощенные затяжной войной, стали бы легкой добычей для сталинского СССР. Расчет коварный, но все в мире сложилось иначе. Вышло по русской пословице: не рой другому ямы, сам в нее попадешь. И в эту яму Сталин свалил нашу многострадальную Россию.
Глава IX
ПРОЩАЙ, ФАЛЬКЕНЗЕЕ!
Итак, 1 сентября 1939 года стало первым днем Второй мировой войны. В этот памятный для мировой истории день, часов в восемь утра, в дверь веранды постучался неизвестный. Прося прощения за столь ранний визит, он вручил нам продовольственные карточки для иностранцев на сентябрь. Нас поразили такая организованность и предусмотрительность немецких властей. Вручение нам карточек в первый же день войны навело нас на мысль: значит, считались с неизбежностью войны именно в сентябре и заблаговременно отпечатали многие миллионы карточек, довольно основательно подрезывавших аппетиты жителей Германии. И, странное дело: разглядывая положенные по карточкам рационы, я неожиданно почувствовал прилив аппетита! Хотя настоящего голода я не ощущал, все же прилив аппетита выявил невольную психологическую реакцию, запомнившуюся на всю жизнь.
За утренним завтраком мы стали гадать: что день грядущий нам готовит? Нападение немцев на Польшу порвало связи с Польским отделом Союза, а заключение сталинско-гитлеровского пакта вообще поставило под сомнение возможность нашей дальнейшей пропагандной деятельности против сталинской власти. Сговор Сталина с Гитлером был ударом и для наших “бледнолицых”.
Я до сих пор не знаю точно всех обстоятельств, приведших к прекращению нашей деятельности на Бетховеналлее. Но не сомневаюсь в том, что каким-то образом и от кого-то НКВД знал о существовании нашей “Льдины”. Хотя в НТСНП и хорошо умели хранить тайны, все же я не стану утверждать, что сведения о нашей работе в Фалькензее дошли до НКВД с какой-то другой стороны. Вполне возможно, что кто-то и где-то неосторожно сболтнул. Возможно и другое: сами советские агенты в эмиграции сумели проследить за нами. Наконец, и третье: сами гитлеровцы, в угоду советам, сказали им о существовании тоже им неугодной “Льдине”. И мы стали чем-то вроде мелкой разменной монеты.
Немцы потребовали от “бледнолицых” прекращения нашей деятельности. Больше того: судя по намекам “бледнолицых”, они были готовы выдать нас советам на суд и расправу. Но “бледнолицые” решительно встали на нашу сторону и защитили от каких бы то ни было неприятностей, тем более трагических. Они решили прекратить нашу работу в Фалькензее. Кроме того, мы должны были покинуть пределы Германии.
С.А. Субботин срочно сообщил в Белград о случившемся и просил Исполнительное Бюро выхлопотать нам визы на въезд в Югославию.
В первые же дни сентября “бледнолицые” потребовали от нас заняться ликвидацией дел. С наступлением темноты мы вооружались лопатами и в вырытые ямы сбрасывали груды советских газет и журналов, скопившихся в подвале нашей виллы. Покрыв груды толстым слоем земли, мы старательно выравнивали поверхность так, чтобы не было и тени подозрения о только что состоявшихся “похоронах”. По утрам мы проверяли, насколько удачно заметали следы. На “похороны” газет ушло три темных вечера, слава Богу, в эти ночи не было лунного света. Когда земляные работы были закончены, мы облегченно вздохнули и только тогда сообразили: значит, наши “бледнолицые” боялись обыска на вилле!
Кассу со шрифтами и “американку” мы подготовили к вывозу, закопали также и небольшие остатки неиспользованной для печати бумаги. И стали ждать у моря погоды. Редкие поездки в Берлин были связаны преимущественно с хлопотами о визах в югославском консульстве.
От нечего делать слушали радио. Оно доносило нам вести из разных стран. Поражались успехам “блицкрига” в Польше, горячо сочувствовали варшавянам, героически отстаивавшим свою изуродованную немецкими бомбами столицу. А 17 сентября узнали о начавшемся “освобождении” Западной Белоруссии и Западной Украины войсками красной армии. И сразу же забеспокоились о судьбе членов Союза, занятых переброской нашей литературы в СССР. Словом, то были невеселые дни, без каких-либо радужных перспектив.
Слушая по-французски, парижское и люксембургское радио, я узнавал многое из того, что не печаталось в “Фёлькишер Беобахтер” и не вещалось берлинским радио. Но в одном все они сходились - на Западном фронте настоящих боевых действий не было, там была “странная война”, “дроль де герр”, как называли ее сами французы. Западные союзники никакой помощи Польше не оказали, предав ее немцам на растерзание.
Питались мы по карточкам и никакого восторга по этому поводу не выражали. Приписанные к лавке нашего поставщика Гензелина, мы ходили к нему за продуктами. У него же в его небольшом помещении встречали пожилых немцев, призыву в армию не подлежавших, кое-кто из них воевал в первую мировую воину. Вздыхая, один из немцев сказал в моем присутствии: “Ну, Польша - гар нихтс, а как будет с Россией?”
Эта короткая фраза открыла мне многое. И то, что рядовые немцы знали о грядущем “Дранг нах Остен”, и то, что этот “Дранг” будет трудным, и то, что не по душе этому немцу была начавшаяся война.
Конец сентября ознаменовался прекращением сопротивления Польши, в Варшаву вошли немцы. Вскоре на месте Польши было провозглашено Польское генерал-губернаторство. А на Западном фронте - без перемен, как бы по слову Ремарка.
Зима уже явно не способствовала военным действиям, а “дроль де герр” как нельзя лучше устраивала Гитлера. С востока на запад перебрасывались победоносные дивизии, упоенные славой “блицкрига”. Гитлер предлагал Англии и Франции заключить мир, но союзники отвергли его предложение. Значит, война будет продолжаться, так подумалось нам на “Льдине”.
Во второй половине октября югославское консульство в Берлине получило из Белграда разрешение на выдачу нам виз. Томительное ожидание кончилось, нужно было собираться в путь-дорогу. Наш “бледнолицый” капитан побывал на вилле, убедился в том, что мы хорошо замели следы нашей работы. Сердечно благодарил нас и подарил каждому часы-браслет, впрочем не слишком дорогие и не очень высокого качества.
31 октября Казанцев и Лукницкий выехали в Белград. Я задержался на один день, чтобы закончить еще кое-какие оставшиеся дела по дому. Вечером уложил вещи в те же два чемодана, с какими выехал из Лиона. Утром 1 ноября прогулялся по садику, вышел на берег озера. Осень уже давно вступила в свои права, а в этот день слегка припорошил землю первый снежок. Небо было затянуто облаками, озеро выглядело серым и грустным.
Размышляя, подсчитал, что Казанцев и я провели на “Льдине” почти двадцать два месяца - с середины января 1938 года до 1 ноября 1939 года. За это время мы написали для газеты “За Россию” десятки статей, отпечатали несколько тысяч листовок, сами приобрели большие познания советской жизни. Я уделял много внимания изучению красной армии, и на темы о ней, помимо статей, посылал в Белград дополнительные обзоры.
Словом, “Льдина” дала нам многое, и Союзу, и нам каждому лично.
От Бетховеналлее до остановки автобуса в центре Фалькензее было не менее полутора километров. За отсутствием такси, это расстояние пришлось преодолеть пешком, с двумя тяжелыми чемоданами. Был тогда я молод и пронес чемоданы без остановки. Когда автобус тронулся, я мысленно сказал: “Прощай, Фалькензее!”
В послеобеденные часы я добрался до квартиры С.А. Субботина. Вручил ему ключи от виллы. За ужином обменивались впечатлениями от текущих событий. Не желая доверяться почте, Субботин просил передать на словах Исполнительному Бюро кое-какие сведения о Берлинском отделении Союза.
Мой поезд отходил около 10 часов вечера. Субботин проводил меня на Ангальтский вокзал. Ехали по затемненному Берлину, в поезде тоже было темно, едва светили синие лампочки. Сердечно распрощавшись с Субботиным, не думал я тогда, что больше с ним никогда не встречусь.
Плавно отошел поезд, прощай, Германия! Под мерный стук колес набиравшего скорость поезда я заснул сидя и проснулся утром. когда поезд подкатил к вокзалу в Мюнхене. Здесь у меня была пересадка в югославский вагон Мюнхен - Белград.
Сказочно красивым был путь через занесенные снегом Баварские Альпы. А южнее - Зальцбург с его зданиями барокко, родина любимого мною Моцарта. Горы, горы, горы, одна другой величественнее и красивее. Вот и граница, югославская станция Есеница. Обычный таможенный досмотр, проверка паспортов и виз. И дальше по братской стране Королевства сербов, хорватов и словенцев. Любляна, Загреб, наконец, ранним утром 3 ноября поезд подошел к “железничке станице Београд”.
Оставив чемоданы в камере хранения, с портфелем в руках пешком поднялся по улице Неманьиной до улицы Краля Милана. На углу стоял молодцеватый полицейский. Спросил его, как пройти на Балканскую улицу, где помещался центр НТСНП. На мой обращенный по-русски вопрос полицейский ответил приветливо по-сербски, махнул рукой вдоль улицы Краля Милана. Следуя его указанию, я повернул налево и, пройдя несколько домов, увидел магазин Г. Миткевича. Для большей верности я зашел в магазин и спросил его хозяина, как пройти на Балканскую. Получив точные указания, я подошел к дому № 4, поднялся на четвертый этаж. Первым членом Союза, встреченным мною в Белграде, оказался живший в клубе Союза Евгений Иванович Дивнич, председатель Белградского отделения. Он принял меня со свойственным ему радушием, сердечно и заботливо. Сказал, что в одной союзной семье я могу остановиться на первое время до найма “собы за самца”, то есть комнаты для одинокого.
Затем была встреча с Исполнительным Бюро. В это время оно состояло из трех человек: председатель В.М. Байдалаков, генеральный секретарь М.А. Георгиевский и член К.Д. Вергун. О дальнейшем моем назначении еще не все было ясно. Как уже журналист со стажем, я сразу же присоединился к редакционной коллегии газеты “За Россию”.
Вскоре от Субботина пришло известие: японцы продали виллу в Фалькензее. Так закончилось наше с “бледнолицыми” предприятие в Германии.
[Главы 4-6] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Главы 10-12]
