Главная ›

Главы 1-3 | Часть 3 | Б.Прянишников. Новопоколенцы

[Часть II, главы 16-18] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 4]

Часть III
Третья Сила

 

Глава I
В БЕРЛИНСКОМ ПОДПОЛЬЕ

В августе 1942 года Берлин выглядел все тем же удобно для жизни устроенным городом, с его прекрасной транспортной сетью - городской железной дорогой, подземкой, трамваями и автобусами. На улицах было чисто, блистали чистотой и платформы эс-бана, всюду порядок, словом, все было как до войны. И вместе с тем что-то было иным. Скромно выглядели ресторанные меню, все выдавалось и продавалось по карточкам. В продаже больше было разных “эрзацев”, на них немцы были большими мастерами. Особенно меня удивило в ресторане Ашингера около вокзала Цоо наличие в его меню - “кюнстлихе лимонаде мит кюнтстлихем зюс”. Прочитав сие, не мог не улыбнуться. И все-таки при скудности ресурсов только изумительная немецкая организация и железная дисциплина позволили Гитлеру вести шестилетнюю войну с превосходившими Германию силами западных демократий и Советского Союза.

Миша Ольгский оставался в Берлине вряд ли больше недели. После разговоров с Байдалаковым он простился со мною и уехал в Россию на союзную работу. Мое желание также двинуться в Россию натолкнулось на сопротивление Байдалакова, сказавшего, что при наличии у меня язвы желудка и думать нечего о поездке в Россию, слишком тяжелы условия, в которых живет население оккупированных областей. В утешение добавил, что и здесь для меня найдется работа.

Как обычно, дружеской и приятной была беседа с Кириллом Вергуном. Я спросил его:

- Ну, как дела, на что надеемся?

- Знаете, сидим и трясемся.

- В чем дело?

- Да дело в нас самих, севших в подполье. Вы же знаете, какая политика у Германии в “восточном вопросе”. Мы там, в России, им не только не нужны, но и просто вредны. Ведь “Майн кампф” в действии. Вести от наших из России ужасны, подчас неописуемы.

- А не слишком ли рано мы двинулись туда?

- Нет, так надо, другого, кроме своего, пути нет. Риск, но как же иначе? Ведь если бы не было от кое-кого поддержки здесь, мы сюда и не приехали бы.

После отъезда Ольгского я перебрался из пансиона в комнату, сдававшуюся немецкой семьей в доме на улице, которая, кажется, называлась Апфельзиненштрассе.

Устроившись на новом месте, я вспомнил о моих документах, сданных Исполнительному Бюро перед отъездом в Бухарест. Байдалаков навел справки в Белграде, но никто не смог сказать, где же мои бумаги? Я был возмущен до глубины души, ведь это обозначало, что я должен проживать с маньчжурским паспортом на имя Андрея Лисовского. Несмотря на повторные поиски, результаты были те же: бумаги пропали бесследно. Пришлось пойти в берлинское посольство Манчьжу-ти-го, где сидели, конечно, “бледнолицые”. Познакомился с господином Накагава и рассказал ему о пропаже моих документов и о том, что впредь вынужден жить с манчьжурским паспортом. Он благосклонно улыбнулся и сказал, что никаких препятствий с его стороны нет. А в случае нужды могу всегда рассчитывать на его поддержку. Я поблагодарил Накагаву и, уходя, встретил пожилого человека в штатском, видимо, соотечественника. Мы познакомились. Он с интересом отнесся ко мне. Это был Николай Сергеевич Ушин, полковник царского Генерального штаба, постоянно живший в Гамбурге. В Берлине он служил у военного атташе Маньчжу-ти-го. Лишь впоследствии я узнал о его подлинной роли в Берлине.

Из Югославии, Франции, Бельгии, Чехословакии прибыли в Берлин многие члены Союза. Конечно, все они стремились в Россию, но для многих нашлась деятельность и при центре Союза. Приятно было встретиться с Поремским, Мельниковым, Марковым и другими парижанами. Много новых знакомств завелось среди членов из других стран.

Съехавшиеся как-то и где-то устраивались на службу и работу. По вечерам встречались на собраниях “звеньев” - небольших групп, занимавшихся не только обычной внутренней работой, но и подготовкой к выработке подробной политической программы Союза на случай перемены немецкой политики в отношении России.

Если у меня не было возражений против разработки программы, то насчет перемены немецкой политики у меня были все те же глубокие сомнения. Между тем, среди большинства членов царило убеждение, что перемена обязательно будет, не может не быть, ведь сама логика событий на Востоке толкает Германию к такой перемене. Логика, конечно, была, но мыслившие логично принимали чаемое за действительное.

Если не изменяет память, то Поремский одно время служил в каком-то отделе немецкого министерства иностранных дел, где пытался применять свои дипломатические таланты. Из разговоров около Исполнительного Бюро не раз приходилось слышать об очередном меморандуме Союза, взывавшем к перемене политики. Меморандумы были хорошо аргументированы, казалось, убедительны. Тем не менее, судьба их была одной и той же. Те немцы, что понимали гибельность гитлеровского безумия, были бессильны сделать что-либо действительно меняющее.

В первые недели в Берлине я был без работы. Но как гражданин Маньчжу-ти-го, я не был обязан являться для регистрации в Арбайтсамт или в Руссише Фертрауэнштелле. Подыскивал себе занятие, и в этом деле мне помог Г.И. Попов, служивший в книгохранилище на Потсдамерштрассе. Это книгохранилище образовалось из книг, награбленных немцами в Минске и Смоленске. Принадлежали эти книги библиотекам Минского и Смоленского университетов. Для разбора и классификации книг немецкие власти пригласили барона Василия Васильевича Вревского, с ним меня и познакомил Попов.

Вревский оказался симпатичнейшим человеком, и служить под его начальством было приятно. Узнавши, что я - журналист, он положил мне жалованье триста марок в месяц, что было по тем временам хорошим заработком.

Работой мы себя не переутомляли, тем более, что питались по желтым карточкам для иностранцев, с рационами меньшими, чем для “юберменшей”.

Книгохранилище помещалось в бараках, в них было тепло, никакого немецкого начальства не было, всем распоряжался Вревский, страстный курильщик, любивший пошутить на всякие темы. Конечно, почти ежедневно мы смеялись, слушая очередные анекдоты о Геринге, Геббельсе и других видных нацистах.

Наваленные в беспорядке книги мы сортировали по отделам: старая художественная литература, советская литература, научные издания и т.п. Особенно много оказалось книг, написанных “классиками марксизма”: сочинения Маркса, Энгельса, Ленина. Сталина; были и произведения разных “ренегатов” - Каутского, Бернштейна, Зомбарта и других. Для марксистской литературы был выделен специальный барак. Копаясь в грудах книг, я поднял небольшого формата томик и был поражен - сборник од и стихов Державина, изданных в его время! Я поспешил поделиться новостью с Вревским и спросил, что делать с такой уникой?

Попыхивая очередной самокруткой, Вревский ответил:

- Грабь награбленное! Это ваша добыча, возьмите ее и храните до лучших времен, нельзя же такую ценность отдать немцам.

Я взял томик к себе домой. В это время я уже жил в комнате, сдававшейся фрейлейн Асмус в доме на Кайзер-Франц-Гренадирплац, в восточной части Берлина. Одно время в этой большой комнате, с отдельным входом с лестницы, со мною жил М. Бржостовский, но вскоре он уехал на союзную работу в России. На его место пришел другой член Союза, Николай Николаевич Жемчужников. Мы быстро подружились.

Рядом с нашей комнатой была небольшая комната, которую снимал полицейский, грубая скотина, с ненавистью к нам, русским, относившийся. К счастью, он вскоре куда-то переехал, и фрейлейн Асмус, старая дева бальзаковских лет, предложила мне перейти в опустевшую комнату полицейского. Она и сама была рада отъезду полицейского, ярого нациста. Позже из разговоров с нею я убедился в ее антинацистских настроениях. Нам это было и приятно, и полезно: в случае необходимости, на мою бывшую кровать мог улечься член Союза, прибывший по делам в Берлин из России. Обычно же Жемчужников жил один, но мы сообщались через дверь, открытую после отъезда полицейского.

В один прекрасный день Байдалаков познакомил меня с генералом Федором Ивановичем Трухиным. Высокого роста, с открытым лицом, прекрасной военной выправкой и отличными манерами, Федор Иванович походил больше на царского генерала, ничего советского в нем не было. Потому и беседа с ним была непринужденной, откровенной, понимали мы друг друга с первого же слова.

Я спросил Трухина, как он попал в немецкий плен? Оказалось - на второй день после нападения немцев на СССР. Воспользовавшись “тактической внезапностью”, немецкая авиация нанесла удары не только по советским аэродромам, но и по узлам связи, тем прервав возможность управления войсками. По странному обстоятельству, в первое время войны красная армия не пользовалась радиосвязью, а немцы разбомбили обычные почтово-телеграфные конторы, услугами которых пользовались военные.

Штаб Прибалтийского военного округа, ставший с началом войны штабом Северо-Западного фронта, знал о нападении немцев, но не имел, из-за расстройства связи, никаких вестей с фронта. Поэтому он командировал на фронт генерала Трухина для выяснения обстановки и принятия на месте мер противодействия немецкому вторжению. Федор Иванович благополучно доехал в автомобиле до одной дивизии, командир которой на свой риск и страх подготовил ее к обороне. Немцы натолкнулись на организованное сопротивление и задержались. Решив, что здесь обстоит благополучно, Трухин отправился, как он считал, в расположение соседней дивизии. Увы, едучи по открытой местности, вместо советской дивизии он обнаружил колонну немецких мотоциклистов, которых сперва принял за своих. Неожиданно несколько мотоциклов окружило его автомобиль, и ему предложили сдаться. “Соотношение сил” было явно не в пользу Федора Ивановича, так он попал в плен к немцам.

Торжествующие немцы, гордые захватом в плен русского генерала, доставили его в ближайший немецкий штаб. Конечно, учинили допрос. А после допроса немецкий генерал самоуверенно заявил о том, что красная армия будет уничтожена в кратчайший срок молниеносными сокрушающими ударами.

Федор Иванович возразил - этого не будет, армия гораздо сильнее, чем о ней думают немецкие штабы, еще посмотрим, кто кого. Но немецкий генерал остался при своем мнении.

Затем Трухина перевезли в Германию, а недавно, убедившись в его антикоммунистических убеждениях, разрешили бывать в Берлине, где он и познакомился с НТСНП, членом которого был его берлинский родственник, Георгий Трегубов. Вскоре он был кооптирован в Совет НТСНП.

В 1942 году британская авиация приступила к бомбардировкам немецких городов, военных заводов, железнодорожных узлов. В Берлине было спокойно. Изредка раздавались звуки сирен, но никаких серьезных налетов на немецкую столицу не было. Если память не изменяет, то первый сравнительно крупный налет англичане совершили в одну из ноябрьских ночей 1942 года. Жемчужников и я, разбуженные сиренами, предпочли не спускаться в подвал, где было бомбоубежище. Особых разрушений в Берлине на этот раз не было. Ну, а в дальнейшем мы не раз спускались в бомбоубежище. С каждым месяцем активность союзной авиации возрастала, опасность быть заживо погребенными под развалинами или сожженными фосфорными бомбами становилась все больше и больше. Война вступила в новую фазу, для Гитлера не выгодную. 

 

Глава II
ПЕРЕЛОМ НА ВОЙНЕ

Взглянув на карту России, обнаружил громадный мешок, в который влезли армии Гитлера, захватившие почти всю Донскую область, Новороссийск, предгорья Кавказа, взобравшиеся на Эльбрус и сражавшиеся за Сталинград, где они встретили упорное сопротивление красной армии. Зная этот театр еще по нашей гражданской войне, я подумал: а что если у командования красной армии имеются подготовленные стратегические резервы, способные нанести сокрушительный удар с севера?

Упиваясь победами и явно раздутыми пропагандой потерями красной армии, немцы считали, что такими резервами советы не располагают. Упорно обороняя Сталинград, красное командование накапливало резервы, терпеливо ожидая заморозков, которые позволили бы танкам быстро катиться по донским степям. И гром артиллерийской подготовки возвестил 19 ноября о начале крупнейшей операции по окружению 6-й немецкой армии и 4-й танковой армии у Сталинграда. Немцы были ошеломлены, попытка выручить окруженных кончилась неудачей в боях у Котельникова. Красная армия отбросила группу фельдмаршала Манштейна к Ростову и выходила в тыл немецкой группе, оккупировавшей Северный Кавказ. Поражение под Сталинградом и бегство с Кавказа произвели огромное впечатление во всем мире, были потрясены и сами немцы, никак не ожидавшие такого поражения и огромных потерь. А тут еще не повезло и в Северной Африке: 8-я британская армия генерала Монтгомери разгромила немцев и итальянцев около Эль-Аламейна и безостановочно гнала разбитого противника вдоль побережья Средиземного моря.

Выводы были ясны - в ходе войны произошел перелом, немцы уже никак не могли рассчитывать на победу.

В НТСНП эти события вызвали подъем оптимизма - уж теперь наверняка будет поворот в немецкой политике! Опять меморандумы с призывами к радикальным переменам. Мне тогда сказал Поремский, что шансы на поворот в “Остполитик” огромны. Я отнесся опять-таки со скептицизмом и оказался прав. Никакого поворота не произошло, за исключением самочинных действий некоторых немецких генералов, формировавших батальоны из советских военнопленных.

В те дни я не знал, с кем имел дело центр НТСНП. Значительно позже из моих бесед с Байдалаковым в 60-х годах выяснилось многое. Вскоре после переезда Исполнительного Бюро в Берлин, В.М. Байдалаков, при посредстве В.М. Деспотули, встретился в кафе “Алоиз” на Вюртембергплац с одним из ближайших помощников Розенберга, д-ром Рудольфом Адамовичем Лейбрандом. Вопреки своему шефу, Лейбранд не разделял политики Гитлера и Розенберга в русском вопросе. Байдалаков и Деспотули высказали свое мнение, утверждая, что Третий рейх потерпит поражение, если не использует против Сталина антикоммунистические настроения подсоветского населения. Больше говорил Байдалаков, а Лейбранд слушал и задавал вопросы. Когда беседа кончилась, Лейбранд просил Байдалакова хранить в тайне эту встречу. После рассказанного Байдалаковым мне стала понятной та “инфильтрация” немецких учреждений членами НТСНП, которая в мои берлинские дни мне казалась какой-то неестественной.

После встречи с Лейбрандом В.М. Деспотули образовал при редакции “Нового Слова” нечто вроде редакционного совещания, в которое, помимо Деспотули и его помощника И.И. Перова, от НТСНП вошли В.М. Байдалаков, К.Д. Вергун, Д.В. Брунст, В.Д. Поремский, А.С. Казанцев и С.П. Рождественский. Целью этого совещания были создание негласного русского центра и взаимная информация.

На одном из первых собраний этого совещания в 1941 году обсуждались вести, привезенные Розенбергом из ставки Гитлера. Безумный фюрер требовал разгрома всего русского. Его “рихтлиниен” предписывали такие меры, как закрытие всех высших и средних учебных заведений, уничтожение библиотек, отбор из советских пленных здоровых белокурых парней для оплодотворения немецких солдатских вдов с последующим их уничтожением после начавшейся беременности и передачей родившихся детей в государственные детские ясли. Как сказал Деспотули, Лейбранд и многие чины Остминистериум пришли в ужас от этих диких затей Гитлера.

Когда я приехал в Берлин, то мой коллега по “Льдине” и “За Россию” А.С. Казанцев уже работал в пропагандном отделе немецкого Главного командования в сотрудничестве с капитаном Штрик-Штрикфельдом. Поремский и Брунст устроились в Остминистериум у доктора Кнюпфера.

Байдалаков и Вергун жили как бы частными людьми, руководя Союзом.

Со временем редакция “Нового Слова” пополнилась членами Союза. Когда кончилась работа по разбору книг в книгохранилище на Потсдамерштрассе, я остался без работы. В.М. Байдалаков предложил мне войти в редакцию “Нового Слова”, такое же предложение сделал мне и Деспотули. Байдалакову я ответил, что при моих взглядах на вещи мне трудно будет уложиться в “генеральную линию” газеты, зависящей от немецкой цензуры, и по крайней мере, до более благоприятных перемен, мне не хотелось бы быть членом редакции. В более мягких тонах я ответил и Деспотули, но он хорошо понял меня и не настаивал.

Примерно тогда же типографии Георга Кёнига, где печаталось “Новое Слово”, потребовался русский корректор, и кто-то из друзей предложил мою кандидатуру. Я дал согласие; в корректуру поступало не только “Новое Слово”, но и другие русские издания, печатавшиеся в типографии. В корректорской комнатке, кроме меня, сидел немец, корректировавший немецкие гранки. Как корректор, я должен был бы получать меньше, чем на Потсдамерштрассе. Но по какому-то закону мне был сохранен оклад триста марок в месяц.

В типографии работали трое русских ручных наборщиков, вывезенных немцами из Ростова, с ними у меня сразу же наладились хорошие отношения. Этажом ниже на линотипах работали старые эмигранты, давнишние жители Берлина. И с ними у меня установились отличные отношения.

Наверх в редакцию “Нового Слова” я поднимался лишь в исключительных случаях. Как-то раз я из интереса обошел почти все комнаты и увидел в них, помимо Перова, Евгения Тарусского (Рышкова) и нескольких членов Союза - С.В. Иегулова, С.П. Рождественского, С.А. Левицкого, и еще кое-кого, чьих имен припомнить не могу. У меня создалось впечатление, что в редакции больше членов Союза, чем не принадлежавших к его составу.

Бывали казусы. Хорошо известно, что первыми критиками статей обычно бывают наборщики. И когда им что-то особенно не нравилось, то линотиписты, принося мне гранки, указывали на “перегибы” в суждениях отдельных авторов. Тогда я просил авторов внять здравому смыслу, обычно они умеряли пыл, и было меньше ненужных славословий “победной германской армии” или же неуместно похвальных отзывов о политике Третьего рейха.

Однажды, выходя от Байдалакова, я неожиданно столкнулся с подходившим к дому Г.С. Околовичем. Наш разговор на улице был коротким, но одними из первых были его слова: “Борис, как ты был прав в своих оценках немцев! Сколько ужаса и безобразий я увидел в занятых ими областях!”

На мой вопрос он ответил, что приехал на секретный съезд Совета НТСНП. Было это в конце ноября 1942 года. Подробно с Околовичем поговорить не удалось, сразу же после окончания съезда он уехал в Смоленск, ставший как бы столицей союзной работы в оккупированных областях.

Съезд Совета подтвердил давнишнее решение о создании своей “третьей силы”, внес кое-какие изменения в устав, а главное ознакомился с первой редакцией расширенной программы Союза, названной “Схема Национально-трудового строя” (черновое изложение). Тогда же было решено упразднить в названии Союза устаревшее дополнение о “новом поколении”. С этого момента в обиход вошло сокращенное название “Национально-Трудовой Союз”, коротко - НТС.

Весной 1942 года Сталин решил прорвать блокаду Ленинграда. Задание было возложено на 2-ю ударную армию, командовать которой был назначен генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов, отличившийся при обороне Киева и как командующий 20-й армией во время зимнего контрнаступления под Москвой. Сил и средств у этой ударной армии было недостаточно для прорыва блокады. Продвинувшись вперед, армия попала в окружение, из которого вышли только одиночки. И в начале августа 1942 года немцы взяли в плен Власова, пытавшегося укрыться в небольшой деревушке.

Оказавшись в плену, Власов сразу же занял антисоветскую позицию и написал меморандум об антисоветских настроениях населения России и необходимости создания центра для формирования русской антисоветской армии из взятых немцами многочисленных военнопленных. И если в среде немецких военных такая идея встречала поддержку, то в гитлеровской штаб-квартире в Виннице она была, конечно, отвергнута. Но имя генерала Власова было использовано немцами в пропагандных целях.

Поздней осенью 1942 года Власов прибыл в Берлин, ему разрешили жить на частной квартире. А.С. Казанцев первым из членов Союза познакомился с Власовым и немедленно сообщил об этом Байдалакову. Конечно, руководство Союза обрадовалось появлению в Берлине известного в России генерала. Вскоре на квартире Д.В. Брунста был устроен дружеский ужин, на который Казанцев привез Власова. Помимо хозяина квартиры и его жены, участниками встречи были Байдалаков, Вергун, Поремский и генерал Трухин. Власова познакомили с Трухиным. Говорили о безумной политике Гитлера и, конечно, о создании своей “третьей силы”. После бесед условились, что у Власова связным от Союза будет Казанцев, а Трухин будет ближайшим помощником Власова.

Так было положено начало сотрудничества НТС с Власовым, все с той же идеей создания “третьей силы” для борьбы с коммунизмом.

 

Глава III
ВОПРОСЫ ПРОГРАММЫ

Встречи с многочисленными подсоветскими людьми из разных слоев населения открыли перед Союзом возможности разработки подробной программы нового строя, предназначавшегося на место побежденного коммунизма. Оптимизм у руководителей НТС нарастал параллельно росту неудач на германо-советском фронте.

Как-то раз я встретился с Поремским и был удивлен его восторгами.

- Знаете, мы силой вещей стали монополистами по части идеологии и программы. Наши идеи встречают широкий отклик и в лагерях военнопленных, и в России. К нам идут за советами и инструкциями. Союз растет за счет российского пополнения. И немцы будут вынуждены изменить политику на Востоке.

Хотя я и знал о проникновении идей Союза в занятые немцами русские области, тем не менее к восторгам Владимира Дмитриевича отнесся сдержанно. Кстати, сказал ему, что монополизм нам не к лицу, нужны и другие мнения. Впрочем, других программ не было: шумевшие до войны русские политические и воинские организации к войне не подготовились и к работе в условиях войны оказались неспособными. Так что монополизм проистекал не столько по вине новопоколенцев, сколько из бездействия других. Однако, должен внести оговорку: стремилась к работе группа генерала Туркула, пытались в одиночку действовать отдельные чины РОВС-а, копошились и берлинские монархисты. Но ничего серьезного сделать им не удалось.

Итак, берлинские звенья и семинары приступили к разработке “Схемы национально-трудового строя (черновой набросок)”. Всей работой руководил с большим воодушевлением К.Д. Вергун.

Я не помню теперь всех групп, занятых разработкой отдельных частей и разделов “Схемы”. Их было несколько, каждая была занята сравнительно ограниченными вопросами, как то: рабочий вопрос, земельный вопрос, государственное устройство, профессиональные союзы, экономика, промышленность, финансы, внешняя политика, армия и т.д. Комиссии или семинары - их называли и так и сяк - были немногочисленными по своему составу, часто по пять-шесть человек. В каждую комиссию поступали предложения и пожелания с мест. Все это учитывалось комиссиями, обсуждалось и формулировалось в четкие и ясные положения. Контакт с живой жизнью в России и искреннее желание найти наилучшие оптимальные решения, нужные для того момента в истории России, несомненно способствовали выработке жизненной и подходящей для страны программы.

В течение ряда лет я изучал земельные отношения в прошлом России, был хорошо знаком с колхозно-совхозной системой и ее пороками, равно как и с чаяниями крестьянства. Я и Георгий Михайлович Томашевский руководили земельным семинаром. Мы потратили немало часов для изучения всех предложений и представили Вергуну наш проект. Главные положения проекта: ликвидация колхозно-совхозной системы, передача земли в собственность трудящемуся на ней земледельцу, свобода торговли сельскохозяйственными продуктами, организация сельской кооперации в духе исповедуемой Союзом идеи солидаризма.

Были у нас изредка большие собрания, на которые приходили члены разных семинаров. На одном из таких собрании читал доклад экономист Лев Львович Зальцберг, поставивший вопрос о Единой трудовой организации нации. Вопрос был острый, такая организация была бы не только тоталитарного характера, но и крайне бюрократической и неповоротливой. Одновременно возник вопрос о легальной оппозиции в рамках схемы национально-трудового солидаризма. И все участники собрания, а было их человек 20-25, единогласно отклонили положение о Единой трудовой организации. Нужно сказать, что участниками собрания были старые члены Союза, жившие в странах демократического Запада, и для них плюрализм был вполне естественным.

Но дули и другие ветры - из лагеря Вустрау, расположенного недалеко от Берлина. По инициативе занимавшего крупный пост в Остминистериум, д-ра Кнюпфера, втайне не согласного с политикой Гитлера, этот лагерь и был организован в конце 1942 года. Официально - для подготовки нужных Остминистериум администраторов в оккупированных областях России с “перевоспитанием” их в духе гитлеризма. Главная же цель - отбор в НТС новых членов из взятых немцами военнопленных, с целью расширения Союза. Задача показалась настолько важной, что в этот лагерь-школу были направлены наиболее видные деятели НТС: В.Д. Поремский, Д.В. Брунст, Р.Н. Редлих, К.А. Евреинов и другие, всех имен не помню. Разъезжая по лагерям военнопленных в Польше, где голод и болезни нещадно косили тысячи и тысячи солдат и офицеров, члены Союза отбирали подходящих на их взгляд людей. Некоторые из них действительно подходили для приема в Союз, некоторые же, по моему убеждению, не должны были быть приняты как неподходящие по своему духу и усвоенным в советско-партийном активе ухваткам, привычкам и циничным взглядам на вещи.

Часть прошедших курс эн-тэ-эсовских наук была откомандирована в занятые немцами области. Насколько они оказались там подлинными членами Союза, полезными для борьбы с коммунизмом, судить не могу. Но остались сомнения, развеять которые не так легко. В своем увлечении работой по вербовке в школу, с преувеличенной верой в торжество идей НТС, воспитатели и руководители несомненно наделали немало ошибок в людях.

Присматриваясь к новому пополнению, я уловил разницу между теми, кто при Сталине принадлежал к управлявшим, и теми, кто был в их подчинении. Первые были политически подкованы и быстро разбирались в идеях Союза и по меньшей мере внешне быстро соглашались с ними. Вторые, к партии и советскому активу не принадлежавшие, в большинстве случаев воспринимали идеи Союза с трудом, хотя их антисоветский пыл и ненависть к режиму были ярче и искреннее.

Как-то на одно большое собрание, кажется, в квартиру Богдановича привезли Александра Николаевича Зайцева, прошедшего курс наук в Вустрау. Учителя и воспитатели рекомендовали его как особенно способного и перспективного нового члена Союза. Возможности восприятия политических идей у него, несомненно, были. Но беседа с ним собравшихся старых членов Союза у меня восторгов не вызвала. Я не почувствовал главного - дух Союза в Зайцева не вошел, и восприятие идей было поверхностным, я бы сказал, оппортунистическим.

А.С. Казанцев, служивший в пропагандном отделе ОКВ (Оберкоммандо дер Вермахт) на Викториаштрассе № 10, познакомился с Милетием Александровичем Зыковым, взятым в плен в одном из окружений на Московском направлении. Желая обратить Зыкова в эн-тэ-эсовскую веру, он однажды привез его на собрание членов Союза в пансион на Меранерштрассе, что вблизи Байеришерплац. В этом пансионе проживала довольно многочисленная группа членов НТС. Я до сих пор не знаю, почему они скопились так кучно, неужели для того, чтобы облегчить Гестапо их аресты?

Собрались в просторной комнате Георгия Яковлевича и Ольги Михайловны Киверовых, было нас человек десять.

Из беседы выяснилось, что Зыков был членом партии, пострадавшим во время шквальных сталинских чисток. После нападения Германии на СССР его освободили из концлагеря, вернули в партию и послали на фронт политкомиссаром дивизии. По убеждениям он был марксист бухаринского толка, хотя ему приписали и троцкизм.

Зыков произвел на меня впечатление умного, образованного человека, с установившимися взглядами на жизнь. Лично я только слушал и наблюдал за происходившим. Члены НТС наперебой убеждали его в необходимости принятия идей Союза, но по выражению лица Зыкова, иной раз принимавшего несколько страдальческий вид, я заключил о тщете попыток моих коллег по Союзу. Когда уговоры кончились, Зыков облегченно вздохнул.

Члены Союза разошлись по своим комнатам, а я задержался у Киверовых. Обменявшись впечатлениями, я сказал: “Неужели так нужно привлекать в Союз? Ведь это идейно и духовно чуждый нам человек, видно, что умница, но нашим он не будет”.

К счастью для НТС, Зыков к нему не примкнул. Он не был оппортунистом, готовым перескочить из одной парторганизации в другую. Да и так ли было просто стать членом НТС после советской карьеры? Ведь он был женат на дочери наркома просвещения Бубнова, как способный журналист до ежовской чистки занимал пост одного из заместителей редактора “Известий”. Но как враг Сталина он пошел по пути борьбы с ним и примкнул к Власовскому движению. Он стал первым редактором разрешенной немцами для военнопленных газеты “Заря”, кстати очень культурным и талантливым редактором, боровшимся за каждую строчку с немецкой цензурой. Погиб он незадолго до конца войны при странных обстоятельствах. До сих пор неизвестно, были ли его убийцами агенты Гестапо, или советские агенты, “работавшие” в Гестапо.

Люди лагеря Вустрау, вовлеченные в программную деятельность берлинского подполья НТС, были разными по взглядам, и это не могло не сказаться на разработке схемы. Если в целом “Схема” отвечала действительности, то в отдельных пунктах чувствовалось влияние марксистской идеологии. В частности, в разработанный земельным семинаром текст решения земельного вопроса были внесены изменения в смысле сохранения колхозов на “добровольном” основании. Было это вопреки реальности на русских полях, где колхозы разваливались несмотря на стремление немцев сохранить их в собственных узких интересах.

Встретившись с Вергуном, я заявил ему протест. Но было поздно - “Схема” уже печаталась на ротаторе.

Кстати сказать, “Схема” была самой длинной из до сих пор написанных кем-либо русских программ. Это объяснялось не просто желанием войти в детали общественного и государственного устройства. Дело в том, что большевикам было гораздо проще разрушить существовавший до революции уклад российской жизни. Но много труднее было рационально переделать все то, что подверглось национализации и коллективизации, тем более, что пятилетки принесли значительное расширение промышленности, предприятия были построены большевистским государством и официально “принадлежали народу”. Проще, конечно, было тогда в деревне, но и тут была государственная собственность на землю и орудия производства в МТС.

[Часть II, главы 16-18] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 4]