Главная ›

Главы 11-13 | Часть 3 | Б.Прянишников. Новопоколенцы

[Главы 8-10] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 14]

Глава XI
ПОСЛЕ ПРАГИ

Первые дни после возвращения из Праги я провел в редакции “Воли Народа” временным редактором международного отдела. Работы было много, приходили посетители с разными просьбами и предложениями. Так, журналист Л.В. Дудин (Н. Градобоев) принес статью о международном положении. С сожалением пришлось ему отказать: с Казанцевым я условился о том, что в такого рода щекотливых вопросах, как дела международные, следует быть чрезвычайно осторожными. Поэтому я отбирал из материалов “Дейтше Нахрихтенбюро” только такие сообщения, которые, с одной стороны, не были бы отвергнуты цензурой, а с другой стороны, были бы интересны читательской массе.

Опубликование Манифеста КОНР взволновало русских людей, как в лагерях военнопленных, так и среди “остов”, насильственно привезенных в Германию на работы из оккупированных областей России. Ежедневно почта приносила сотни писем из лагерей, мы не успевали их читать. Многие сидельцы лагерей просили об освобождении и приеме в формирующиеся части РОА. Другие горько жаловались на тяжелые условия жизни в лагерях и безобразное, жестокое отношение к ним немецкого начальства. Но во всех этих письмах выражались радость и надежды на светлое будущее, близкое будущее. Чувствовалось, что массы русских людей восприняли Манифест как начало исполнения заветных желаний - освобождение страны от большевистской власти и построение новой свободной России.

Впрочем, были письма и протестующие. Было их немного, написаны анонимами, сторонниками советской власти, очевидно, коммунистами, притаившимися в широкой народной массе.

Как я и предполагал, уже со второго номера газеты начались трения с властями предержащими. Хотя, казалось бы, “Воля Народа” была органом КОНР, тем не менее сразу же выявились ее настоящие хозяева - некие лица из Восточного министерства знаменитого Альфреда Розенберга. В одно из отделений этого министерства Казанцев должен был заблаговременно посылать очередные материалы для цензуры и одобрения. По возвращении этих материалов в редакцию оказалось, что добрая половина их была перечеркнута красным карандашом. Мы были озадачены, пытались было что-то выторговать, но получили отрицательный ответ. Просидев до поздней ночи, кое-как набрали материал на восемь страниц. Но этим не кончились наши переживания: издательство газеты вдруг сообщило, что номер может выйти только на четырех страницах! С большим трудом, после неприятных переговоров с разными немецкими чинами и учреждениями, Казанцеву удалось выпустить номер на восьми страницах.

Итак, еще раз оправдался мой скепсис. После скандала со вторым номером я пришел к Казанцеву и сказал:

- Больше не могу. Поэтому простите меня, что не могу помогать Вам в дальнейшем. Не знаю, как долго и Вы будете терпеть эти безобразия.

Казанцев тяжело вздохнул, пожал мне руку. А в конце января 1945 года после бесплодной борьбы с цензурой, он вышел в отставку. Его заменил один из офицеров штаба генерала Жиленкова, Н.В. Ковальчук. А последним редактором был полковник Николай Владимирович Пятницкий, при нем газета выходила на двух страницах и никакой “воли народа” уже не выражала.

Вернувшись в Гражданское управление, я обнаружил, что, кроме самого его начальника, генерала Закутного и нескольких человек, в том числе и начальника отдела кадров, фамилии которого я не помню, такого учреждения, по существу, еще не было. Беседуя с Закутным, я узнал, что намечена организация ряда отделов, в чьи функции должны были входить разного рода заботы о гражданских лицах и защита их интересов и прав, если, вообще говоря, можно было говорить о правах “унтерменшей” в гитлеровской Германии. Поначалу у управления не было собственной канцелярии, найти помещение в систематически разрушавшемся союзной авиацией Берлине было не так-то просто. К тому же немцы об этом и не беспокоились.

Гражданское управление поставило перед собой задачу вывести наших “остов” на уровень иностранных рабочих из союзных с Германией стран. Были предприняты соответствующие шаги, и, надо сказать, были достигнуты кое-какие успехи. Во многих лагерях немецкое начальство смягчило режим, а в некоторых лагерях зверствовавшие лагерфюреры были смещены со своих постов и заменены более человечными.

Пытались мы улучшить снабжение “остов” одеждой и обувью, но на шестом году войны Германия была настолько истощена, что на новую одежду надежд не было. Все же немцы выделили немного одежды для детей “остов”.

Бытовых вопросов возникало много: и проблема оформления браков, и заботы о беременных женщинах, о сиротах, об обучении детей в школах.

Нужно было также организовать представительства управления по всей Германии в лагерях “остов”, тем улучшив связь с нашими рабочими.

Между тем, события на фронтах обгоняли все наши задуманные мероприятия. По большей части они оставались на бумаге, которой, кстати, тоже было в обрез.

17 декабря 1944 года состоялось очередное заседание КОНР-а. В своем докладе генерал Власов с особой силой подчеркнул важность и повсеместный успех Пражского Манифеста:

...“Освободительное Движение приняло колоссальный размах. Стало ясно, что идея единения осознана всеми народами России, как единственное условие победы.

Манифест КОНР оказался той единственной платформой, которая объединяет миллионы людей как на той, так и на этой стороне фронта борьбы против большевизма. МИЛЛИОНЫ ВКЛЮЧАЮТСЯ В БОРЬБУ. Мы получили много тысяч телеграмм от многих политических и общественных организаций, от многих воинских частей и соединений, от рабочих промышленности и сельского хозяйства, от военнопленных, представителей разных групп и национальностей. Во всех этих письмах и резолюциях многочисленных собраний люди приветствуют единение, начатое Комитетом, и его Манифест... Идеи Манифеста близки и дороги нашим братьям, находящимся по ту линию фронта... Не только отдельные офицеры и солдаты Красной армии, но целые подразделения переходят к нам и изъявляют свою готовность бороться за идеи Манифеста. Учтите, что это происходит в условиях продвижения Красной армии, когда большевистская пропаганда пытается опьянить народ своими невиданными успехами... То, что ОДНР является одним из новых и мощных факторов происходящих в мире событий, признает и вся иностранная печать”.

Надо сказать, что и не сочувствовавшие ОДНР враждебные Германии круги признали идеи Манифеста демократическими и отвечающими интересам народов России.

На заседании 17 декабря в своем докладе Власов сообщил о том, как наспех формировались руководящие органы Комитета: Штаб Вооруженных сил КОНР, Организационное управление, Гражданское управление и Управление пропаганды. Нужно сказать, что Власов придавал исключительно важное значение пропаганде идей КОНР. Множество экземпляров Манифеста было заброшено в тыл красной армии, о Власове и РОА стало известно многим подсоветским людям.

Власов был не только блестящим военным. В противоположность вождям Белого движения, он был и способным политиком, отлично понимавшим значение идей и их пропаганды. Еще не было РОА, как вооруженной силы КОНР, но с именем Власова уже связывались пропагандные школы в Вульхайде, Дюкенвальде и Дабендорфе. Хотя КОНР-у и Власову нужна была РОА, главный упор делался на пропаганду идей Освободительного Движения.

Школа в Вульхайде первоначально выпускала пропагандистов с уклоном в национал-социализм. А с появлением Власова и после приписанного ему выпущенного немцами без его ведома обращения о Смоленском комитете, в Вульхайде появилась новая тема - о Русском Освободительном Движении.

Школа в Дабендорфе возникла на базе курсов лагеря в Вульхайде 1 марта 1943 года и просуществовала до 22 апреля 1945 года. Занятия на курсах проходили под строгим контролем немцев, преподаватели и лекторы были русскими офицерами. Некоторые преподаватели прибыли из лагеря Вустрау, там их наставниками были видные члены НТС. Среди них был генерал Ф.И. Трухин, ему поручили руководство учебной частью, а летом 1943 года он возглавил курсы.

Наряду с угодными гитлеровцам дисциплинами, на курсах преподавались история России, история угнетающего Россию большевизма, рабочий вопрос, земельная политика большевиков, положение интеллигенции в СССР, проблемы семьи, школы, история борьбы населения с советской властью, внешняя политика большевиков и 13 пунктов Русского (не существовавшего) комитета.

Генерал Власов живо интересовался деятельностью курсов и не раз бывал в Дабендорфе. Пражский Манифест укрепил и усилил русскую национальную пропаганду, работа курсов проводилась с воодушевлением и верой в лучшее будущее России.

Нужно отметить, что как в среде “остов”, так и на курсах в Дабендорфе, ощущались ненависть к немцам и стремление к возможно большей самостоятельности от назойливой и дотошной опеки подручных Розенберга.

Многое удавалось делать благодаря тому, что официальным начальником курсов был капитан Штрик-Штрикфельд, подчиненный начальнику немецкой разведки генералу Гелену. И если для русских офицеров и солдат курсы были русскими, то для немцев они были “пропагандным батальоном особого назначения”. Штрик-Штрикфельд сочувствовал целям ОДНР и заслужил особую благодарность русских людей, одетых в немецкую форму, под которой бились сердца патриотов, верных сынов России.

Если февральская революция поставила вопрос об автономии национальностей России в рамках федерации, то пришедшая на смену Временному правительству власть Ленина этот вопрос обострила не только лживым провозглашением “самоопределения вплоть до отделения”, но и всей варварской политикой большевизма. Политика гитлеровцев в период войны покровительствовала сепаратистским тенденциям, в немецкой армии были различные национальные формирования, хотя и не очень многочисленные. Сепаратизм, в частности, выразился и в том, что генерал П.Н. Краснов, бывший Донской атаман, а в этот момент занимавший у немцев пост начальника Главного Управления Казачьих Войск, отказался присоединиться к ОДНР. Краснов написал Власову “Открытое письмо”, в котором спрашивал про вооруженные силы КОНР: “являются ли они частью Германской армии” и готов ли Власов предоставить казакам возвращение на родные земли? На эти два и еще три вопроса Власов предоставил ответить членам Казачьего управления КОНР. Кто именно подписал этот ответ, я не знаю. Но в то время к Власову присоединились Кубанский атаман генерал Науменко и донские генералы Абрамов, Татаркин (знаменитый начальник “дивизии скорой помощи” в Русской армии генерала Врангеля) и Балабин. Как донскому казаку и члену КОНР, мне было крайне неприятно узнать о такой открыто пронемецкой ориентации бывшего Донского атамана, внесшего свой заменый вклад в дело борьбы с большевиками в 1918 году.

Отвечавшие Краснову генералы указали на то, что Власов пошел на равноправный союз с Германией, не затрагивающий чести и независимости нашей родины. Отвергая и “казакийскую” самостийность, генералы подчеркнули, что “в современной России не может быть восстановлено самодержавие и какие бы то ни было сословные привилегии”.

 

Если часть казаков и пошла за Красновым, то казачий корпус, которым командовал немецкий генерал фон Панвиц, приветствовал Власова и признал его своим вождем.

Примерно такого же рода трения, только в более выраженной степени, были у Власова и с чисто “самостийными” группировками, которые поощрялись ведомством Розенберга.

На заседании 17 декабря, по предложению Президиума КОНР, были учреждены:
1) Русский Национальный Совет;
2) Украинский Национальный Совет (Рада);
3) Белорусский Национальный Совет;
4) Совет Народов Кавказа;
5) Маслахат Народов Туркестана;
6) Главное Управление Казачьих Войск.

Следует отметить и поддержку КОНР калмыками, чей представитель, Шамба Балинов, был членом КОНР и председателем Калмыцкого Национального Комитета.

Решение обостренного большевизмом “национального вопроса” Власовым было, конечно, правильным - бить врага кулаком, а не растропыренными пальцами.

Нужно сказать, что в среде эмиграции 20-х годов отношение к ОДНР было далеко не всегда благоприятным. У иных часы остановились в 1920 году, и они Власову не сочувствовали, мол, генерал-то из красных. Видимо, такое чувство было и у Краснова, как и у других белых генералов.

Но за Власовым пошли генералы Туркул и Крейтер, а также и Русский корпус полковника Рогожина.

Высшее духовенство Зарубежья, в лице главы Русской Православной Церкви за границей Митрополита Анастасия и других архиереев, полностью поддержало ОДНР. На собрании 18 ноября в “Европа-Хауз” митрополит Анастасий и митрополит Берлинский и Германский Серафим сидели в первом ряду. А 19 ноября в кафедральном соборе на Гогенцоллерндамм митрополиты отслужили торжественный молебен и благословили подлинно патриотическое дело ОДНР.

 

Глава XII
ГРОЗА С ВОСТОКА

К концу 1944 года положение Германии становилось безнадежным. Но Гитлер возлагал свои надежды на раскол в среде коалиции капиталистического Запада и коммунистического Востока. 12 декабря на совещании высшего командования Западного фронта он сказал: “В мировой истории еще не существовало коалиции из столь чужеродных элементов, преследующих столь различные цели. какую создали наши противники. . . Тот. кто внимательно следит за развитием событий, не может не видеть, что противоречия между нашими врагами с каждым днем усиливаются. Если теперь нанести по ним несколько мощных ударов, то в любой момент может случиться, что этот 'единый', искусственно поддерживаемый фронт внезапно рухнет с оглушительным грохотом”.

К середине декабря немцы собрали на Арденнском участке фронта, где им противостояли только четыре американские дивизии, значительные силы и нанесли “мощный удар”, застигший противника врасплох. Гитлер рассчитывал в течение недели разорвать фронт союзников и, повернув на Антверпен, отрезать британские силы от американцев и нанести им решительное поражение.

Спохватившись, американцы и англичане провели нужные перегруппировки и к концу декабря, после ожесточенных кровопролитных боев, немцы были отброшены в исходное положение. Вторые Арденны, в противоположность первым в мае 1940 года. кончились поражением немцев.

Бывший начальник Генерального штаба Вермахта генерал Гальдер со знанием дела правильно определил причины поражения: “Силы, использованные для наступления в Арденнах, были последними грошами обнищавшего человека... Во всяком случае, недопустимо было ставить задачу прорыва из Арденн до Антверпена несколькими дивизиями, которые не располагали достаточными запасами горючего, имели ограниченное количество боеприпасов и не получали авиационной поддержки”.

Но если на Западе после Арденн фронт застыл на довольно продолжительное время, то на Востоке неожиданно для всех произошел грозный обвал всего центрального участка фронта. 12 января 1945 года группы армий маршалов Жукова и Конева перешли в решительное наступление, разбили по частям немецкие армии и небывало быстрыми темпами продвинулись с Вислы до Одера - 3 февраля передовые танковые части Жукова остановились в 50 километрах от Берлина. Одновременно советские армии начали трудную операцию в Восточной Пруссии и перешли в наступление в Западных Карпатах.

Встретившись с генералом Закутным, я спросил его, чем можно объяснить столь быстрое и глубокое продвижение красной армии? Подойдя к карте, Закутный, немного поразмышляв, сказал:

- В свое время мы в Генеральном штабе планировали операции на глубину 200-250 километров. А Жуков продвинулся почти на 500 километров. Это значит, что красная армия не только стала мобильнее, но, что меня больше удивляет, - это улучшение работы тыла. До войны тыл был слабее. Без хорошего тыла нельзя было бы сделать такой скачок за три недели. Хотя красная армия так близко от Берлина, непосредственной опасности пока что нет. Посмотрите: над Жуковым нависает угроза из Померании, а Восточная Пруссия прекрасная база для удара в тыл Жукову. Но, видимо, такой скачок был сделан с учетом опасностей, и советское командование имеет какие-то планы в отношении Померании и на Восточно-Прусском театре. А. кроме того, после такого броска Жукову нужно подтянуть тылы.

- Так это значит, - сказал я, - что до решительной атаки на Берлин понадобится не один месяц, Тем не менее, судьба Германии уже предрешена. То, что гибнет Третий рейх, меня не волнует, туда ему и дорога! Но что нам, именно нам, сейчас делать?

Закутный задумался и молчал минуты две-три. А затем сказал:

- Скачок Жукова не только удар по Германии. Нам не остается времени для развития и дальнейшей организации ОДНР. Продвижение Жукова произвело большое впечатление на Президиум КОНР. Нужно думать о спасении всего, что только можно спасти.

- Совершенно верно. А спасти можно лишь при помощи Запада. Вот о чем сейчас следует думать и, по возможности, предпринимать меры для связи с Западом.

- Нужно. Но очень трудно. Мы обложены немцами. Ведь настоящего доверия между нами и ими нет. Да и откуда взять доверие после всего, что они наделали у нас в России! Предвижу большие трудности, все это выглядит плохо. Плохо и опасно.

- Я заметил, что в среде эмиграции и “остов” возникли вполне обоснованные страхи и опасения. Но вместе с тем, Дмитрий Ефимович, и радость, что войне подходит конец. Он, несомненно, близок. Возможно, что для многих конец будет ужасным. Постараемся же как-то спасти ОДНР и РОА.

В субботу 3 февраля 1945 года утро выдалось безоблачным, над Берлином распростерся голубой купол неба. Хорошая погода способствовала и хорошему настроению. Позавтракав, я уложил в портфель кое-какие бумаги и бутерброды, дошел до станции берлинской подземки и благополучно добрался до Байеришерплац. Недалеко от этой площади был дом, в котором немцы предоставили просторную полупустую квартиру для Гражданского управления КОНР. В квартире было несколько столов и стульев. Закутный был занят текущими делами. Мы поздоровались, обсудили последние новости и стали намечать распорядок дня. Было много писем и заявлений от наших “остов” с жалобами на плохое обращение с ними лагерного начальства, с просьбами о поступлении в РОА. Были еще какие-то бумаги от немцев, но до них мы не добрались. Раздался привычный раздирающий уши вой сирен, возвещавших о налете союзной авиации. Мы не спеша спустились в подвал, где было бомбоубежище.

Не прошло и пяти минут, как до нас донеслись выстрелы немногочисленных зенитных орудий, а затем раздались сильные взрывы крупных авиабомб. Взрывы с каждой минутой становились все ближе и ближе. Наконец, оглушительный взрыв потряс бомбоубежище, раздались испуганные крики женщин. Затем еще сильный взрыв, и, казалось, что бомба попала именно в наш дом, но на поверку вышло, что пострадал соседний дом. Хотя я уже привык к бомбежкам Берлина, все же на этот раз испытал чувство страха. Такое же чувство страха было у всех укрывшихся в бомбоубежище.

Но больше бомб не было, грохот взрывов удалялся от нашего бомбоубежища, видимо, бомбардировщики наметили другие цели в огромном городе.

Около полудня сирены возвестили отбой. Мы вышли на улицу и были поражены открывшейся перед нами картиной. Рядом горел дом, и никто его не спасал. На площади суетились люди, были слышны стоны и зовы о помощи. Большая бомба свалилась на станцию подземки Байеришерплац и разорвалась в остановившемся на станции поезде. Довольно толстый слой бетона, покрывавший неглубоко расположенную станцию, не выдержал удара и завалил хрупкие вагоны, убивая и калеча пассажиров, к тому же многочисленных.

Откуда-то взявшиеся наши “осты” бросились на помощь. Хоть и ненавидели они немцев, но в такую минуту они проявили чувство милосердия. Раненых “осты” переносили в уцелевшую на площади аптеку, где им делали перевязки и оказывали нужную помощь. Заговорив с одним “остом”, я услышал в ответ: “Хоть и сволочи немцы, но тоже люди, как не помочь в таком случае!” Эта человечность русского простолюдина меня растрогала, и подумал я - как хорош наш народ.

Бомбардировка нарушила намеченный было рабочий день. Немногочисленные служащие управления разбежались кто куда. Попрощавшись с Закутным, я раздумывал, как мне доехать домой. Налет союзной авиации на этот раз был исключительной силы и большого размаха. И если в западной части города пылали небольшие очаги пожаров, то центр и восточная часть превратились в огромный костер. Громадные облака дыма затмили синеву неба, высоко поднимались красно-желтые языки пламени. Такого зрелища Берлин еще не видел, американцы разбомбили город со свойственным им размахом.

Выехать подземкой обратно не пришлось, поезда не ходили. Пешком я дошел до вокзала Цоо и к собственному удивлению застал на станции поезд Эс-бана, готовившийся к отходу в нужном мне восточном направлении. Поезд долго стоял, наконец, тронулся и медленно пополз. Затем останавливался между станциями, долго стоял. Когда он дополз до станции Фридрихштрассе, я взглянул на часы: такое короткое расстояние поезд шел почти два часа. Тут пассажирам железнодорожный чин властным голосом приказал выйти из вагонов. сказав, что дальше поезд идти не может, бомбой повреждены пути.

Спустившись на улицу, я наметил маршрут: по Инвалиденштрассе до Александерплац, дальше до Яновицбрюкке с выходом на Неандерштрассе. Путь дальний, но иного выхода не было. Я шел посередине улицы, а по обе ее стороны горели дома, по большей части разрушенные фугасными бомбами. Кое-где были видны люди, пытавшиеся что-то спасти из горевших домов. Сколько времени я шел, теперь не помню. Добравшись до Яновицбрюкке, я обнаружил, что и мой район был охвачен пожарами. На мостовой валялись сбитые бомбами трамвайные провода, к счастью, ток был выключен, и можно было продолжать путь посередине улицы. Справа и слева горели дома. Вдруг я почувствовал запах жженой шерсти. Долетевшая от пожарища искра упала на левый рукав моего черного пальто в сгибе локтя. Потушив искру перчаткой, я продолжал идти в дыму и копоти. Попытка пройти к дому по Анненштрассе сразу же была обречена на неудачу: улицу перегородили два наполовину разрушенные горевшие дома, своими верхними этажами упавшими друг на друга. Другого подобного зрелища мне больше видеть не пришлось. Я двинулся по тупиковому переулку в обход к Михаелькирхенплац. И тут дома горели с обеих сторон. Недалеко от горевшего дома я заметил сидевшую на земле старушку. Пытался ей помочь, но она оказалась слишком тяжелой и малоподвижной. Кое-как дотащив ее до середины переулка, я обещал ей вызвать людей на помощь.

На просторной Михаелькирхенплац собралось множество погорельцев. Слышались стоны, жалобы, возгласы отчаяния и даже проклятия по адресу фюрера. Но и в эту трагическую минуту опять выявилась удивительная немецкая организованность. Откуда-то прибыли походные кухни, раздававшие суп и ломти хлеба. Женщины из социальной помощи выдавали солдатские серые одеяла матерям с маленькими детьми. Сестры из Красного Креста оказывали первую помощь обожженным и раненым.

Случайно встретил фрейлейн Асмус, сдававшую мне комнату в своей квартире. Заплаканная, она сказала, что напрасно я направляюсь к нашей Кайзер-Франц-Гренадирплац: “Аллее ист капут, майн Готт, аллее!”

Все же я вышел на нашу площадь. Все дома направо и налево были разрушены до первого этажа и горели, испуская горький дым, смешанный с запахами разных горевших предметов: мебели, одежды, бумаги, дерева. Взглянув на дом, где была прачечная, стиравшая мое белье, я увидел одни дымящиеся развалины. Значит, погибло много моего белья, пижамы и верхние рубашки.

И вот я у нашего дома. Фугасная бомба попала в дом рядом, и наш дом уцелел. Но он горел. Когда я подошел к нему ближе, то увидел, что пожар с верхнего этажа проник в мою комнату. Ярко освещенная, она тем самым вещала, что погибает и мое несложное остальное имущество, а главное - ценные записи моих берлинских дней.

Я взглянул на часы, они показывали начало седьмого. Нужно было искать пристанище на ночь. Подумав, я решил пробираться в западную часть города. На мое счастье, вечерние часы немцы использовали для восстановления городского транспорта. Медленно, с остановками и пересадками, я добрался до дома, в котором жила чета Алексеевых. Они приютили меня на ночь. Да, собственно говоря, это было почти утро - 3 часа 4 февраля. Устав от всех переживаний и траты энергии, я заснул как убитый. Утром, взглянув на пустой портфель, подумал, что он и есть все мое имущество. Но особой печали не было, ведь меня миновали и фугасные, и зажигательные бомбы. Осталось лишь выжить до конца войны. А день 3 февраля 1945 года на всю жизнь остался памятной датой.

 

Глава XIII
О ПЛАНАХ СПАСЕНИЯ РОА

Утром у Алексеевых зазвонил телефон. Алла Феликсовна позвала меня, сказав, что меня вызывает Жемчужников. Каким-то образом Николай Николаевич догадался, куда надо звонить. Как и я, он утром ушел из нашего дома по своим делам. К счастью, бомбардировка застала его недалеко от дома. После отбоя он поднялся в дом, в котором не оставалось ни одного жильца, все они бежали кто куда мог. Дом горел, но наш этаж еще был в целости. Николай Николаевич забрал два моих полупустых чемодана и свои два, снес вниз, а затем перенес в дом, не пострадавший от бомбардировки. Стало быть, не все так плохо, как первоначально казалось. Я благодарил его за спасение моих чемоданов и сразу же отправился к Н.Н. на свидание по указанному им адресу.

При встрече Н.Н. рассказал, что если бы я был дома в момент налета, то вдвоем мы смогли бы потушить начавшийся наверху пожар, но одному ему это было не под силу. Все же у него было достаточно времени для спасения нашего жалкого эмигрантского имущества.

Связавшись по телефону с генералом Закутным, я рассказал ему о том, что остался без жилища. Закутный посоветовал переехать в Далем, где была просторная вилла, отведенная генералу Власову. Когда я приехал в Далем, то застал там многих наших погорельцев из КОНР. Было многолюдно. Завязывались новые знакомства, среди них - чета Куминых, с которой я сразу же подружился. Петр Алексеевич был кандидатом в члены КОНР. Он учился в моем родном Новочеркасске на инженерно-мелиоративном факультете Политехнического института, на котором одно время был и мой дядя Иван Яковлевич, позже кончивший Петровско-Разумовскую академию в Москве. Нашлись общие знакомые. Став доцентом, П.А. читал лекции и настолько интересно и талантливо, что его приходили слушать студенты других факультетов. Строго говоря, политиком он не был, но противником большевизма - убежденным и бескомпромиссным. Впрочем, такой же противницей этого мирового зла была и его жена Любовь Николаевна.

В Далеме беседы были невеселыми. Во весь рост встал вопрос о спасении ОДНР. Гитлеровская Германия агонизировала. На Западе союзники готовили последний свой удар, и только на них должно было рассчитывать - ведь с Востока угрожали смерть и Гулаг.

И, не знаю в который раз, я завел с Закутным все тот же разговор о путях спасения. Я спросил, каковы ближайшие планы штаба РОА. Закутный сказал, что определенного и ясного плана еще нет, но выдвигаются разные предложения. Например, Меандров предлагает собрать всю РОА в кулак и двинуться в Югославию на соединение с четниками генерала Дражи Михайловича. Это предложение меня изумило. Во-первых, дело этого сербского героя было обречено на полный провал, благодаря той поддержке, какую оказывали партизанской армии Тито Черчилль и Сталин. Во-вторых, идти в Югославию - это не только дальний и трудный путь, но это и путь в пасть красного монстра.

Еще больше удивило меня рассказанное Закутным предложение идти на Восток - его инициатором оказался Тензоров, начальник службы безопасности! Это предложение навело меня на самые мрачные размышления.

В конце нашей беседы я сказал Закутному:

- Только на Запад. Если нужно, то прокладывать путь силой оружия, благо 1-я дивизия вооружена хорошо, у 2-й оружия хоть и меньше, но все же не так мало, а главное - нужно установить связь с Западом. Поговорите с Власовым, думаю, что он прекрасно понимает сложившуюся обстановку. Может быть, как-то удастся ввести немцев в заблуждение относительно наших намерений. Словом, нужно использовать все возможности.

- Андрей Андреевич, конечно, отдает себе полный отчет в обстановке. Но он плотно окружен немцами. А немцы ни в коем случае не позволят нам вести разговоры с союзниками.

- Тогда условимся так. Я намерен выехать в Гамбург. Полагаю, что западные союзники не допустят захвата этого важного порта красной армией. Там я буду действовать сообразно обстановке и возможностям. Если у Вас нет возражений, то в ближайшие дни я выеду в Гамбург. Тем более, что всем нужно будет уходить из Далема в какую-то неизвестность.

- Конечно, против Вашего предложения у меня возражений нет, да и не может быть. Действуйте по обстоятельствам. Поддерживайте со мною связь, будем обмениваться открытками.

- Кроме всего, мне хотелось бы предвидеть наихудший вариант. На Западе, как говорится, о нас плохая пресса. Запад, по крайней мере сейчас, смотрит на нас как на гитлеровских коллаборантов. Видимо, ничего особенно дурного не думают там о Сталине и его целях. Пока что видно, как Сталин решает польский вопрос, и Запад, по-моему, не очень сопротивляется. Возможно, считают, что Сталин демократизируется, ну и будут с ним торговать после войны. А если у них взгляд на нас как на пособников Гитлера, то охотно выдадут нас Сталину.

- Вполне возможно, это нужно тоже предвидеть. Андрей Степанович.

- Дмитрий Ефимович, нужно подумать и о том, как рассеяться в случае безвыходного положения. Вот вам адреса моих друзей во Франции, пытайтесь пробиться туда, они безусловно помогут Вам. Неплохо было бы изготовить и документы на другое имя, благо еще имеются к тому возможности.

Записав адреса Р.П. Рончевского, М.А. Павлова и И.Я. Савича. Закутный поблагодарил и задумался.

Знакомство с полковником Ушиным, служившим у военного атташе Маньчжу-ти-го, проложило мне путь в Гамбург. Изредка посещая атташе, “бледнолицего” Накагаву, я обычно разговаривал и с Ушиным. У нас установились дружеские отношения, и когда передо мной встал вопрос о переезде из Берлина, то Ушин предложил мне комнату в том же доме, где жил он сам, на Кёнигштрассе 36.

Перед отъездом я решил еще раз повидать Накагаву. “Бледнолицые” тоже пострадали от воздушных налетов и были вынуждены перенести свое бюро в Фюрстенвальде, маленький городок на полпути между Берлином и Франкфуртом-на-Одере. Наполовину пустой поезд доставил меня на станцию, расположенную в стороне от городка. Нужно было идти пешком по шоссе к городку через лес, больше похожий на парк. Внезапно передо мною вырос солдат, спросивший меня, кто я и куда иду. Я показал ему мой манчьжурский паспорт, он вежливо козырнул и пропустил меня дальше. Меня несколько удивило это маленькое происшествие. Но Ушин объяснил мне, что в лесу был немцами устроен подземный военный завод, и входы к нему тщательно охранялись солдатами.

Беседа с Накагавой была краткой. Как всегда, он был приветлив и, узнав о моем намерении переехать в Гамбург, одобрительно закивал головой.

Когда я возвращался на станцию, то послышался отдаленный гул орудийной канонады. От Фюрстенвальде до фронта на Одере было всего каких-нибудь 25 километров.

В ночь на 6 февраля, неся в руках два полупустых чемодана, я добрался до вокзала Лертов, откуда отправлялись поезда на Гамбург. Вокзал был вдребезги разбит авиабомбами. Но, несмотря на громадный ущерб, все на вокзале было в порядке. Я легко нашел билетную кассу и к великому моему удивлению смог сдать в багаж мои чемоданы.

В затемненном поезде пассажиров было немного. В моем купе я сидел один. Точно по расписанию поезд отошел от вокзала и полным ходом устремился к Гамбургу. На полпути поезд задержался в Виттенберге. В эти ночные часы британские самолеты пролетали мимо на Берлин.

Под утро поезд пришел на главный вокзал Гамбурга. Отправляться на Кёнигштрассе было слишком рано. Я сел за столик в буфете и заказал кофе с булочкой. Кофе был, конечно, ячменный, а на булочку пришлось отрезать небольшой хлебный купон продовольственной карточки.

Утром, оставив чемоданы на хранение, я пошел искать мое новое пристанище. Ушин был дома, жил он на первом этаже в небольшой квартире с немолодой немкой, приходившейся ему, так сказать, женой.

Они познакомили меня с фрау Юнгклаус, сдавшей мне комнату в своей квартире двумя этажами выше.

Так начался гамбургский период моей жизни.

[Главы 8-10] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 14]