Главная ›

Главы 14-16 | Часть 3 | Б.Прянишников. Новопоколенцы

[Главы 11-13] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 17]

Глава XIV
КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

Почти каждый день я бывал у Ушина. В одной из комнаток почти все ее пространство занимал большой стол, на нем в строгом порядке размещались коробки с карточками. Это была его довольно обширная картотека со множеством разнообразных данных о людях, событиях, ходе войны и иных.

Ушин был несомненно умным человеком и прекрасным аналитиком. О своей карьере в Генеральном штабе царской России он не рассказывал, а я не расспрашивал. Мы обычно начинали с обсуждения последних новостей и пытались угадать приблизительную дату конца войны. В феврале 1945 года западные союзники перешли в наступление, в первой половине марта вышли на Рейн и во многих местах прорвали знаменитую линию Зигфрида. А когда, по оплошности немцев, американцам удалось захватить целым мост у Ремагена, Ушин радостно сказал: “Ну, скоро немцам капут”. И, действительно, вскоре западный немецкий фронт рухнул: союзники окружили группу армий фельдмаршала Моделя в Руре, сам Модель застрелился, предварительно приказав войскам прекратить сопротивление. К концу апреля от западного немецкого фронта остались лишь отдельные очаги сопротивления верных фюреру полков.

А на востоке 16 апреля армии Жукова, Конева и Рокоссовского приступили к операции по окружению Берлина. И чем ближе подходили войска красной армии, тем больше и неожиданно для меня стали проявляться просоветские настроения Ушина. Я насторожился. К счастью, привыкший к конспирации и хранению тайн, я не посвятил Ушина в мои планы.

Гамбург до войны был красивым городом, со множеством садов, парков и скверов. Одним из первых городов Германии он и подвергся жестоким налетам союзной авиации. И к концу войны он был разрушен больше чем наполовину. Некоторые части города были полностью уничтожены. Однажды я проехал трамваем в рабочий район города Барнбек. Район мне показался вымершим. Но при внимательном рассмотрении пробегавших мимо трамвая руин можно было обнаружить почти пещерную жизнь немногочисленных обитателей, ютившихся в подвалах более или менее уцелевших от авиабомб.

Часто бомбы падали на верфи Блоома и Фосса, спускавшие на воды Эльбы подводные лодки. Эти верфи были важнейшими целями в Гамбурге, тем не менее они не прекращали работ до самого конца войны. Приходилось удивляться упорству и дисциплине немцев. Но под конец воины в подполье подняли голову немецкие коммунисты. О них мне все чаще и чаще сообщал Ушин.

Генералу Закутному я написал открытку и вскоре получил от него ответ. Было из открытки ясно, что Власов не отваживается вести переговоры с союзниками. Понимая безвыходность положения, Власов отдавал дань Бахусу. Меня эти вести огорчили, но упрекать его я не мог и не хотел. По-человечески должно было понять его душевное состояние и не предъявлять к нему обвинений - ведь немецкое окружение держало его под своим непрерывным наблюдением.

Перед отъездом из Берлина я встретился с дядей Степой, С.Я. Шабрацким, рассказал ему о моих планах и дал ему мой гамбургский адрес. В марте дядя Степа кратко сообщил, что руководство НТС по-прежнему сидит за решеткой, но есть надежда на их освобождение.

Шабрацкий дал мой адрес Владимиру Ивановичу Войтовичу, сидевшему в концлагере в Силезии и после освобождения, за отсутствием состава преступления, приехавшему в Берлин. В апреле Войтович приехал в Гамбург с теми же целями, что были у меня. Был он членом Польского отдела Союза, говорил по-польски как поляк, и для намеченного мною плана он оказался даром небес.

Через несколько дней Войтович нашел польское подполье, с которым у нас установилась связь. Я написал меморандум польскому правительству в изгнании о наличии в РОА русских сил, способных к борьбе против коммунизма и могущих быть полезными западной демократии. Кроме того, через польское подполье удалось переправить письмо нашим парижанам. К сожалению, ответа от поляков я не получил. Лишь после окончания войны я понял причину - лондонские поляки были бессильны перед лицом могучей “тройки” - США, СССР и Великобритании.

Между тем, несмотря на наличие признанного Германией ОДНР, руководители и многие члены НТС продолжали сидеть в тюрьмах и концлагерях. Следствие было закончено, состава преступления, как будто, не нашли, но и не выпускали на свободу. Близость фронта и возможность взятия Берлина войсками Жукова вызывали понятное беспокойство находившихся на свободе членов НТС. Все они хлопотали об освобождении томившихся за решеткой. Опасаясь за их судьбу и теряя надежду на освобождение их решением немецких властей, члены Союза выработали план нападения на тюрьму Полицайпрезидиума на Александерплац. При участии Меандрова была сформирована боевая группа членов Союза, офицеров РОА, под начальством майора РОА Андрея Александровича Тенсона.

Но одновременно настоятельные требования генерала Власова освободить узников, нужных для дела ОДНР, увенчались успехом. 2 апреля тюремное начальство вызвало В.М. Байдалакова в канцелярию и, в присутствии Тензорова и офицеров РОА, старший гестапист сказал ему, что Власов берет членов НТС на поруки. Затем спросил, согласен ли Байдалаков признать водительство Власова? Байдалаков немедленно ответил согласием. На следующий день Байдалаков и другие члены НТС вышли на свободу. Как мне рассказывал Байдалаков, в тот же день он и Околович побывали у Власова в Далеме. Встреча с Власовым была дружеской. Пользуясь тем, что приставленный к Власову Крейгер сел за рояль, Байдалаков настойчиво советовал Власову немедленно завязать отношения с западными союзниками и силами РОА, если нужно, проложить путь на Запад. Таким образом, Байдалаков говорил Власову то же самое, что я рекомендовал Закутному до моего отъезда в Гамбург.

В последующие дни руководство НТС решило направить своих представителей в места возможного появления войск западных союзников. В Данию выехал В.Ф. Заприев, в Гамбург отправились М.В. Геккер и В.Д. Поремский, к штабу генерала Власова был прикомандирован Д.В. Брунст.

Первым в Гамбург прибыл М.В. Геккер, хорошо владевший английским языком. Дом № 36 на Кёнигштрассе, где жил я, был как бы маяком для всех. Встретившись с Геккером, я рассказал ему о том, что Войтович и я уже кое-что сделали в нужном направлении. И одновременно предупредил его, что обстановка настолько серьезная, что в первые же дни после занятия Гамбурга англичанами не следует начинать переговоры о спасении РОА.

То же самое я повторил и Поремскому, мы долго беседовали, сидя на скамейке в Ботаническом саду. Он прибыл не один, с ним были два офицера РОА, фамилия одного мне запомнилась - подполковник Мелешкевич.

2 мая в газете “Гамбургер Цайтунг” было напечатано сообщение из главной квартиры фюрера: “1 мая 1945. Фюрер Адольф Гитлер сегодня после полудня, на своем командном посту в канцелярии Рейха, борясь до последнего дыхания против большевизма, пал смертью за Германию”.

За этим сообщением следовало обращение к немцам и немкам и солдатам нового фюрера - адмирала Дёница. А к гамбургским жителям и членам партии местный гауляйтер Карл Кауфман обратился с “горячей просьбой” - отдать в его руки их судьбу и будущее.

Сообщая о положении на фронте, “Гамбургер Цайтунг” отмечала быстрый бросок колонны британских войск на Любек и Шверин, в обход Гамбурга с востока. Это сообщение меня очень обрадовало - тем самым отпадала угроза занятия Гамбурга войсками Рокоссовского.

3 мая 1945 года был последним днем власти нацистов в Гамбурге. В этот же день вышел и последний номер “Гамбургер Цайтунг”, в нем было только последнее обращение Кауфмана к жителям города. Наряду с трагическим сожалением о проигрыше войны, Кауфман, в частности, предупреждал жителей о том, что “органы безопасности Гамбурга будут и впредь продолжать свою деятельность”, а “проявления черного рынка будут преследоваться беспощадно”. Я не мог без улыбки читать эти и другие подобные угрозы со стороны уже безвластного гауляйтера.

4 мая в город без боя вошли британские танки и пехота. В первые два или три дня жителям было запрещено выходить на улицу. Вскоре военные власти разрешили выходить на улицу до полицейского часа, а затем был отменен и полицейский час.

11 мая британская военная администрация выпустила первый номер “Гамбургер Нахрихтен-Блатт”. Под шапкой во всю полосу “Капитуляция подписана” подробно описывалась историческая сцена в Берлине, состоявшаяся в актовом зале Высшей Технической школы в Шарлоттенбурге. Война в Европе была кончена. Это событие встретили с облегчением и проигравшие ее немцы. Но не для всех конец был радостным: зародившееся в годы войны Освободительное Движение Народов России очутилось под ударом и с востока, и с запада.

 

Глава XV
КОНЕЦ “ТРЕТЬЕЙ СИЛЫ”

В тот день, когда британские власти разрешили жителям Гамбурга выходить на улицы, утро было солнечным, небо синим, почти безоблачным: в самой природе царила радость по случаю окончания войны.

Я вышел из дому и направился к Эспланаде, одной из лучших улиц Гамбурга. В одном из отелей остановился В.Д. Поремский со своими спутниками. Но в отель “Эспланада”, очень мало пострадавший от воздушных налетов, я решил не заходить: у входа в отель стояли британские солдаты, и было ясно, что он занят освободителями Гамбурга. Я прошел до конца Эспланады. Тут, на ее пересечении с улицей, названия которой не помню, собралась довольно большая толпа. Из краткого разговора с немцами я узнал, что в большом здании на этом углу расположилась британская комендатура.

Итак, первый шаг к ознакомлению с обстановкой был мною сделан. Затем я стал присматриваться к стоявшим в толпе людям, жаждавшим приема в комендатуре. К великому моему удивлению я увидел в толпе Поремского в штатском и его двух офицеров РОА в форме. Ведь, как будто, договорились о том, что не следует обращаться к только что вошедшим победителям с такими серьезными просьбами, как защита РОА от выдачи советам.

Поремский, видимо, почувствовал мой взгляд, оглянулся и направился ко мне. Наш разговор был кратким.

- Мы решили идти и рассказать о РОА. Все же я опасаюсь, что нас могут арестовать, - тихо,почти шепотом, сказал Поремский.

- Зачем сейчас? Вы же понимаете, что сейчас рискованно.

- Да, я это понимаю. Но мы решили. Если к вечеру я не приду к вам, значит нас задержали.

Мы попрощались. Двери комендатуры открылись, появились британские солдаты, и к ним бросились просители, немцы в большинстве. Я отошел от комендатуры и направился в Ботанический сад. Сел на скамейку у расцветших кустов и задумался: что же делать дальше?

Пообедав в моем обычном небольшом ресторанчике на Генземаркт, вернулся домой. Настал вечер, но Поремский не пришел. Не пришел и в последовавшие дни. Было ясно, что обращение Поремского и его спутников кончилось арестом. Вспомнив о бесплодных хлопотах Поремского об освобождении арестованного в июне 1944 года Байдалакова и других членов Союза, я подумал: опять проявление самонадеянности, некой уверенности в собственной неотразимости и дипломатическом таланте! Где и как его искать? Идти в комендатуру было не только опасно, но и бесполезно. Я решил ждать более благоприятного момента.

На следующее утро я подошел к красивой ратуше Гамбурга, почти не пострадавшей от налетов союзной авиации. Как и вчера, в этот день ярко светило солнце. В синеве неба четко обрисовывались контуры четырехмоторных самолетов, спускавшихся в гамбургский аэропорт. По просторной площади перед ратушей носились джипы, у входа в ратушу стояли на часах британские солдаты.

Вдруг вблизи от меня раздалась русская речь. То была молодая пара “остов”, лица их были радостны, ведь для них конец войны был и концом их рабского труда в гитлеровской Германии. Я окликнул их, и мы заговорили на жгучую тему дня - возвращение домой.

Молодая женщина с открытым и привлекательным лицом, улыбаясь, сказала:

- Как хорошо, ведь скоро я увижу папу и маму, я в этой проклятой Германии работала три года, да и как тяжело! Теперь, слава Богу, конец, айда домой!

Ее спутник, красивый молодой парень, был не так восторжен, но тоже выражал в более спокойном тоне свою радость близкого возвращения на родину.

- Ну, а вы как, тоже собираетесь? - спросила меня она.

- Нет, никак, ведь я эмигрант, в России у меня дома нет, да и не знаю, живы ли мои родные.

- Жаль, ведь родина лучше чужбины, да еще такой, как Германия.

На этом разногласии мы и разошлись, каждый в свою сторону.

Едва я отошел на десяток шагов в сторону ратуши, как с шумом на площадь въехала советская легковая машина защитного цвета с красными звездами на бортах. Из нее вышли два молодых офицера, на их плечах блистали новенькие золотые погоны. К одному из них подошли мои “осты”, радостно приветствовавшие золотопогонника, у них завязался разговор. Другой офицер вошел в ратушу.

Вскоре после возвращения домой ко мне зашел М.В. Геккер. В противоположность Поремскому, он последовал моему совету и в первые дни занимался изучением обстановки и поисками возможностей. Я рассказал Михаилу Вячеславовичу о неудаче Поремского. Он покачал головой и развел руками:

- Ведь, кажется, умный человек Владимир Дмитриевич, а оказался таким опрометчивым. Красивый жест? Но пользы-то никакой, да еще и арест.

Геккер сообщил мне о своей встрече с архимандритом Нафанаилом, в миру князем Львовым. Оба они довольно хорошо говорили по-английски и решили при первой же возможности обратиться к британским властям с просьбой о спасении людей от насильственной репатриации. Как только эта возможность открылась, они отправились в ратушу, встретились там с английским полковником и объяснили ему весь трагизм положения тех, кто не желал возвращаться под террористическую руку Сталина.

Полковник сказал, что, согласно договору западных союзников со Сталиным, все находившиеся в Германии советские граждане должны быть в кратчайший срок репатриированы в СССР. Вникши в суть дела, этот высоко порядочный полковник сказал:

- Удивляюсь, как могла моя страна заключить такой договор!

И в меру своих возможностей этот полковник способствовал спасению второй эмиграции от насильственного возвращения на родину.

Около Гамбурга был лагерь “остов”, часть из них были “полицаи”, служившие у немцев в городах Украины. Этот лагерь одним из первых был назначен к вывозу в советскую зону Германии. В. И. Войтович и я встретились с польским ротмистром, прекрасно говорившим по-русски. Наши объяснения и просьбы этот благородный души человек понял сразу же и почти с полслова.

Когда к лагерю подъехали британские грузовики для отправки его жителей на восток, то над лагерем уже развевался польский флаг. А на следующий день британские грузовики отвезли весь лагерь в Люнебург, где находился большой польский лагерь для “перемещенных лиц”.

Так, примерно, полторы тысячи русских временно превратились в поляков.

В первые месяцы после окончания войны немецкая почта не работала. Полуразрушенные железные дороги обслуживали нужды оккупационных войск. Из издававшейся английскими властями гамбургской газеты можно было узнать международные новости, кое-какие местные новости и очередные распоряжения военной администрации.

Я изредка встречался с М.В. Геккером, мы обсуждали текущие события и томились от отсутствия новостей о Союзе и друзьях. К тому же Геккеру хотелось знать о судьбе семьи, покинувшей Берлин заблаговременно, но неизвестно где находившейся.

В эти томительные дни неожиданно пришла весть от Поремского. Ко мне зашел поляк, отпущенный из британского концлагеря в Неймюнстере. Он сидел в камере с Поремским, и когда его выпускали из концлагеря, то Владимир Дмитриевич просил его зайти ко мне и сообщить о его местонахождении.

А 17 июля у меня появились неожиданные гости - члены НТС Е.И. Гаранин и Николаев, от них мы узнали множество новостей. Оказалось, что центр Союза обосновался в лагере Менхегоф в окрестностях полуразрушенного войной Касселя. Всеми правдами и неправдами Союз спасал бывших подсоветских людей от репатриации на родину. Было приятно узнать, о том, что Союз уцелел, хотя и пребывал опять в подполье, на сей раз под властью западных союзников. Я не помню, к каким ухищрениям прибегли мои гости, чтобы пересечь границу между американской и британской зонами. Тогда это было трудно, всюду были рогатки, требовались особые разрешения военных властей, а получить их было не очень легко.

Наряду с хорошими новостями были и трагические. Поезд из Берлина, в котором ехали через Чехословакию чины штаба генерала Власова, В.М. Байдалаков, К.Д. Вергун, другие члены НТС, Мария Евгеньевна Геккер с пятнадцатилетней дочерью Наташей, подвергся на станции Пильзен жестокой бомбардировке. М.Е. Геккер, Наташа и Вергун укрылись в переполненном довольно примитивном бомбоубежище. Прямыми попаданиями двух авиабомб это укрытие было вдребезги разбито. Мария Евгеньевна, Наташа и Кирилл Дмитриевич в числе других погибли, от них ничего не осталось. Лишь позже сестре Вергуна Ирине, съездившей в Пильзен в форме американского офицера, в груде обломков удалось обнаружить обручальное кольцо погибшего брата.

Гибель жены и дочери была тяжким ударом для Михаила Вячеславовича. Слова утешения помогали очень мало, он никак не ожидал такого трагического конца. Гибель К.Д. Вергуна была для Союза незаменимой потерей. Я просто не хотел верить в то, что этот прекрасной души человек, идеалист в лучшем смысле слова, отдавший делу Союза свои еще молодые годы, создатель союзной программы и мой личный друг, был превращен в порошок неумолимо жестокой бомбой.

Гаранин, как Арбенин прокурор РОА, а в СССР юрист Синицын, рассказал о трагическом конце РОА. Генералы Власов, Трухин, Малышкин, Закутный, Благовещенский, Жиленков, часть членов КОНР, вся первая дивизия РОА и многие власовцы из второй дивизии были выданы американцами Сталину. Лишь небольшое число власовцев, во главе с генералом Меандровым, было интернировано в лагере Платтлинга, ожидая своей участи и надеясь на лучшее.

Итак, вместо движения навстречу американцам, как советовал я Закутному, РОА направилась на восток, в объятия Смерша, и получилось по рецепту Тензорова.

И, странное дело: Тензоров остался в американской зоне, хотя и был в непосредственном окружении Власова, а Д.В. Брунст, член Совета НТС, направленный в штаб Власова для ведения переговоров с американцами, оказался в советском плену. В ночь с 8 на 9 мая 1945 года колонна автомашин, предоставленных штабу генерала Власова владельцем берлинского гаража, русским эмигрантом Леглером, направилась в Пильзен, занятый американскими войсками. Одну из машин вел Брунст, в ней сидели малознакомые ему три человека. По словам Леглера, все его автомашины были в полном порядке, и он был удивлен, когда ему сказали, что мотор “оппеля”, которым управлял Брунст, заглох на небольшом подъеме. А затем, якобы появились чешские партизаны, захватившие Брунста и его спутников. Много позже после пропажи Брунста, в 1961 году Комитет за возвращение на родину издал брошюру “Записки бывшего эмигранта”, написанную Брунстом под диктовку чекистов. В брошюре правда перемешана с явной ложью: удивительное дело - заглохший якобы мотор вдруг заработал, и Брунст двинулся не на Пильзен, а в обратном направлении! И еще позже, в феврале 1973 года, выяснилось другое. В журнале “Советское государство и право” была напечатана статья А.В. Тишкова “Предатель перед советским судом” - это о суде над генералом А.А. Власовым и другими генералами РОА, состоявшемся в июле 1946 года. Среди 28 “основных свидетелей” оказался Брунст. И в лживой брошюре, понятное дело, об этом ни слова!

Благодаря недальновидности западных демократий, в руки Сталина была предана “третья сила”, способная к борьбе с коммунизмом и вооруженная программой, выработанной идеологами НТС, в сотрудничестве с недавними советскими гражданами. Программа, известная как “Схема национально-трудового строя”, была отпечатана в 1944 году типографским способом. Изложенная в 36 главах, она вошла целиком во второй пункт Манифеста Комитета Освобождения Народов России.

Если бы немцы дали возможность Власову начать дело не в ноябре 1944 года, а самое позднее летом 1943 года, то, я думаю, что мировая история пошла бы по иному пути. Власов придавал огромное значение пропаганде с тем, чтобы, по возможности, избежать гражданской войны, перетянув на сторону РОА многочисленные дивизии красной армии. Идеи Манифеста, провозглашавшие освобождение от коммунизма, пользовались популярностью и поддержкой населения СССР. Как вывод - упущенная, по крайней мере надолго, возможность свержения коммунистического строя.

Конечно, трудно было бы предвидеть развитие освободительного процесса, если бы немцы предоставили Власову карт-бланш. Безусловно, Сталин и его приспешники оказали бы жестокое сопротивление, но победа была бы за Национальной революцией. Как и предвиделось в “Схеме”, Россия прошла бы через переходный период под властью “временной Национальной диктатуры”, чьей задачей были бы умиротворение страны, восстановление законности, перестройка экономики, установление внешнего мира и осуществление наиболее насущных реформ. А затем - свободные выборы в Национальное Собрание для принятия новой конституции.

В этом случае генерал А.А. Власов был бы и диктатором, и главой национально-трудового движения. Не партии, а именно движения, опирающегося на народ, включенный стихийно в это движение. Так и думал о нем главный идеолог НТСНП профессор М.А. Георгиевский, о котором можно сказать, что если практически он и не смог принять участия в разработке выношенных им идей, то именно они легли в основу “Схемы национально-трудового строя”.

 

Глава XVI
ЛАГЕРЬ МЕНХЕГОФ

В Гамбурге у меня было много свободного времени. От нечего делать я начал писать дневник по-французски. Во-первых, не хотелось забывать язык, которым я владел хорошо. Во-вторых, как журналисту, мне не улыбалась бездеятельность моего пера. Конец войны давал повод размышлениям на темы ближайшего будущего, в частности, и на тему моего собственного устройства. Кончались деньги, накопленные в Берлине. Начинать новую жизнь в сорок три года было не просто, и в моем дневнике, писанном на плохонькой бумаге карандашом, был простор думам и предположениям. Мне хотелось вернуться во Францию, где я прожил двенадцать лет. За эти годы я привязался к приютившей меня стране, и возвращение в Лион казалось возможным. Но на пути были препятствия, и первое из них - мой маньчжурский паспорт с польской фамилией Лисовского.

Мне пришла мысль обменять этот паспорт на немецкий фремденпасс с восстановлением моего настоящего имени. Я отправился в Ауслендерамт, там обнаружил того же чиновника, что был при нацистах, когда я регистрировал мое прибытие в Гамбург. Он внимательно выслушал меня и сказал, что мне лучше всего переехать в американскую зону, там заявить о потере документов и получить новые, но уже на настоящее мое имя. Этот совет я принял к сведению. Когда Гаранин и Николаев собирались обратно ехать в Менхегоф, я просил их передать Байдалакову просьбу принять меры к моему переезду в лагерь. Итак, наметился выход из положения: если Союз уцелел и в ближайшем будущем сможет возобновить борьбу с коммунизмом, то сразу же нужно будет приступить к изданию союзной газеты “За Россию”, закрытой немцами после разгрома Югославии. А.С. Казанцев после войны укрылся в Баварии, и я надеялся на то, что он возглавит редакцию, и вместе мы, подобрав сотрудников, восстановим центральный орган союзной печати.

Все реже и реже я встречался с Ушиным. Мне претили его явно просоветские симпатии и не нравились его слишком патриотические для эмигранта восторги по поводу блестящих успехов красной армии. Если я радовался разгрому гитлеровской Германии, в конечном счете, русскими людьми, то ни на минуту не забывал о природе красной армии, армии мировой революции, уже захватившей Польшу, Чехословакию, Венгрию, Румынию и Болгарию. А шедшие за армией разные “органы” сталинской власти насаждали в покоренных странах так называемые “народные демократии” - фиговый листик подлинной коммунистической власти.

Если не изменяет память, то в конце июля, выйдя во двор дома, где я жил, встретил Ушина в новенькой форме полковника красной армии. Сияющий, он подошел ко мне и радостным голосом, слегка дрожавшим от волнения, сказал: “Знаете, я возвращаюсь в Россию. Наконец-то!”

Мне стало ясно, что Ушин был двойным агентом. Нам не о чем было больше разговаривать, я больше его не видел. Несколько позже узнал, что со всеми своими пожитками, архивами, картотеками и немецкой “женой” он уехал в советскую зону Германии. Какова была его дальнейшая судьба, я не знаю. Все же остался благодарным ему за то, что он помог мне в последние недели войны, устроив меня в Гамбурге.

Надо сказать, что члены Союза отличались находчивостью и изобретательностью, когда к этому вынуждала обстановка. И вот в конце войны у Союза появился небольшой крытый автофургон, на котором по бокам крупными буквами по-немецки были намалеваны надписи “Тифус”. Одного появления этого фургона было достаточно для преодоления на дорогах британских и американских рогаток. Солдаты шарахались в сторону и без задержки пропускали “Тифус”. А в нем больных не было. Но были прятавшиеся от репатриации бывшие подсоветские люди. Их подбирали в лесах и в деревнях, привозили в Менхегоф и превращали в старых эмигрантов, не подлежащих высылке на родину.

В двадцатых числах августа 1945 года “Тифус” прикатил в Гамбург. М.В. Геккер и я погрузили свои небольшие пожитки и через несколько часов быстрой езды приехали в лагерь Менхегоф, где нас радостно встретили друзья и знакомые. Кажется, с нами в “Тифусе” ехали еще два человека, спасавшиеся от репатриации.

У лагеря Менхегоф была своя предыстория. Незадолго до обвала немецкого восточного фронта перед НТС возник вопрос о способах эвакуации и дальнейшего устройства семей членов НТС. Член бывшего Польского отдела инженер Иван Иванович Виноградов, один из помощников погибшего в Варшаве А.Э. Вюрглера, умудрился приобрести немецкую строительную фирму “Эрбауэр”. У этой фирмы был рабочий лагерь в Нордхаузене, а вблизи, в горах Гарца, немцы устроили подземный завод, выпускавший знаменитые ракеты “Фау”. Правда, тогда жители лагеря не знали о близости завода, чьи ракеты разрушали кварталы Лондона.

Семьи членов Союза приезжали в Нордхаузен, тянулись они из разных мест - из Польши, Австрии, Чехословакии, а в апрельские дни и из Берлина. Сюда же прибывали и одиночные члены Союза, с каждым днем их становилось все больше и больше.

Когда американская армия заняла Тюрингию, то во главе лагеря стал инженер Константин Васильевич Болдырев, не член Союза, но со многими членами связанный узами личной дружбы. Болдырев хорошо владел английским языком и быстро завоевал доверие американских властей.

Знаменитый “Тифус” разъезжал по западным зонам Германии и подбирал как членов Союза, так и подлежавших репатриации советских граждан. В Фюссене “Тифус” принял на борт В.М. Байдалакова, во время налета на Пильзен он был ранен в ногу и несколько дней провел в госпитале.

А кое-кто, зная о лагере в Нордхаузене, добирались туда всеми возможными способами, с несколькими пересадками на железных дорогах. Так в группе из семи человек прибыл в лагерь и Е.Р. Островский. Сюда же приехали Г.С. Околович и М.Л. Ольгский. Так мало-помалу образовался центр НТС с довольно многочисленной группой вокруг.

Во время Потсдамской конференции было решено включить Тюрингию в советскую зону оккупации. Это решение вынудило лагерь переехать далее на запад. В срочном порядке подбирали брошенные отступавшими немцами грузовики, автомобили, приводили их в порядок, и через несколько дней колонна, включая и конные повозки бывших колхозников, покинула Нордхаузен.

К.В. Болдырев выехал раньше других подыскивать новое место для лагеря. Добравшись до Касселя, он нашел в окрестностях несколько брошенных лагерей, в которых немцы содержали иностранных рабочих. Лагерь в Менхегофе был так запущен, что поначалу американские власти не были склонны дать разрешение на поселение в нем. Но более подходящего места не было, и, прибыв сюда, люди принялись приводить в порядок жалкие бараки. А когда все приобрело более подобающий вид, то американский комендант Касселя разрешил прибывшим остаться здесь.

В одном из бараков была устроена церковь, ее настоятелем был отец Митрофан Зноско, из Польши, где он мужественно отстаивал интересы православной церкви от наскоков польского католичества.

В главном лагере проживало примерно полторы тысячи человек, недалеко в Вильгельмстале расположились лагерный лазарет и гимназия.

Под руководством И.Н. Ростовцева образовался лагерный театр, среди лагерников были актеры и актрисы, дававшие прекрасные спектакли. Иной раз в лагерном театре были сеансы кинематографа, а фильмы были американские. Впрочем, помню, был как-то и советский фильм, в нем с пропагандной помпой показывали восстановление разрушенного войной Сталинграда.

Нашлось немало лекторов, читавших на разные интересные темы. Особенно запомнился Николай Иванович Осипов, которого в лагере прозвали дедом-всеведом. На какую бы тему он ни читал, все выходило отлично, на большой академической высоте. Его лекции пользовались исключительной популярностью, будь то о реформах Александра Второго или на тему “Десять заповедей синайских сегодня”.

Словом, лагерь жил полной жизнью, жизнью свободных от коммунизма людей, защищенный официальной вывеской трудового лагеря старых, довоенных русских эмигрантов. Ну, а так называемая “новая эмиграция”, выходцы из-под Сталина в военные сороковые годы, чувствовали себя не совсем уверенно. Хотя у них и были сфабрикованные, под общим руководством Г.С. Околовича, документы на старых эмигрантов из Польши, Чехословакии и Югославии, тем не менее они опасались появления репатриационных советских золотопогонников.

И в самом деле, по временам эти дяди приезжали в своих автомашинах в лагерь в поисках “советских граждан”. Но не дай Бог было им появляться около “конного двора”, где жили бывшие колхозники. Их встречали таким крепким матом и проклятьями, что они поскорее убирались восвояси.

За новым видом на жительство я явился к Околовичу. По старой дружбе он смастерил мне отличное удостоверение на немецком языке, что-то вроде фремденпасса. Я вновь стал Прянишниковым, а паспорт на имя Лисовского я отдал в Гамбурге В. И. Войтовичу для уничтожения.

Так началась моя новая послевоенная жизнь.

[Главы 11-13] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 17]