Главная ›

Главы 17-19 | Часть 3 | Б.Прянишников. Новопоколенцы

[Главы 14-16] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 20]

Глава XVII
ПЕЧАЛЬНЫЕ ИТОГИ

Радость встречи с друзьями не была безоблачной. Беседуя с Байдалаковым, я заметил, что он был подавлен неудачей “третьей силы”. Действительно, всё, что вынашивалось до войны, сегодня представилось несбыточной мечтой. К тому же Союз понес большие, невозместимые потери.

Для подсчета всех потерь понадобились многие месяцы и даже годы. А в те августовские дни 1945 года в Исполнительном Бюро было только два человека - председатель Союза В.М. Байдалаков и Г.С. Околович. К.Д. Вергун погиб от авиабомбы в Пильзене, В.Д. Поремский сидел в английском концлагере, Д.В. Брунст пропал без вести в Чехословакии, имея задание способствовать переговорам генерала Власова о спасении чинов РОА. Поредели и ряды Совета: умер от тифа в Смоленске В. В. Бранд, на улице Варшавы неизвестным, вероятно агентом Гестапо, был застрелен А.Э. Вюрглер, казнен в Москве генерал Ф.И. Трухин, не удалось Д.М. Завжалову уйти из Болгарии во время занятия ее красной армией.

С большим опозданием - прошли годы - узнали о гибели М.А. Георгиевского в тюрьме на Лубянке. При приближении красной армии к Белграду в октябре 1944 года, М.А., не могший воспользоваться проводившейся немцами эвакуацией Белграда в силу опасности ареста агентами Гестапо, слишком поздно вышел из своего домика в Земуне. Он надеялся найти убежище у друзей в Венгрии. но в пути был захвачен титовскими партизанами, передавшими его в руки Смерша. Его и арестованного в Белграде члена Союза Никиту Дурново привезли в занятый красной армией венгерский город Дебрецен, а оттуда самолетом доставили в Москву и заключили в тюрьму на Лубянке. Все потери в среде руководства были тяжелыми. Но гибель М.А. Георгиевского была наиболее тяжелой - равного ему в Союзе не было, и был он незаменим. Вспоминаю один из разговоров с М.А. в Земуне: он сказал, что нет людей незаменимых, а я возразил, спросив: “Ну, кто же может заменить вас? Нету таких”. И вышло, увы, по-моему.

Погибли и многие группы, основанные зарубежными членами Союза на занимавшихся немцами территориях. Попали в руки красных и те члены Союза, что решили остаться на родной земле для продолжения союзной работы. Руководство Союза поощряло таких добровольцев, но, по моему мнению, это было крупной и роковой ошибкой. Победа над Германией повысила престиж сталинской власти, у измученного войной населения России не было желания борьбы с властью, все хотели поскорее залечить страшные раны, нанесенные стране войной. Война сблизила власть и народ, надеявшийся на лучшее. Шансы на успех революционной работы были весьма малы. Тем не менее, наиболее энергичные и не отчаявшиеся члены Союза надеялись на продолжение борьбы в новых условиях. Но в первые послевоенные годы перспективы не были обнадеживающими. Поэтому еще не растраченная энергия новопоколенцев устремилась в двух направлениях: спасение “новой эмиграции” от репатриации в СССР и приведение в порядок своих поредевших и расстроенных рядов.

В эти дни Николай Федорович Шютц был председателем отдела Союза в Германии. Со свойственной ему кипучей энергией он управлял отделом, организовывал спасение “новых эмигрантов” и, по старой своей белградской обязанности, старался оберечь Союз от советской агентуры и провокации. Он был встревожен пропажей Д.В. Брунста и странной ролью Тензорова-Ветлугина в этом деле. В разговоре со мной Шютц высказал свое подозрение, что Ветлугин предал Брунста в руки чешских партизан. Дело к тому же осложнялось и тем обстоятельством, что во время сидения Дмитрия Викторовича в немецкой тюрьме Ветлугин сделал своей любовницей его жену Елену Петровну. И встал вопрос - не намеренно ли решил Ветлугин освободиться от Брунста, чьей главной задачей от Союза были переговоры с западными союзниками о спасении РОА?

От единственной встречи с Ветлугиным в Праге у меня остались нехорошие воспоминания. Его по-советски наглое и настойчивое предложение перейти в его распоряжение как начальника Службы безопасности РОА я отклонил тогда же в Праге. И доверия у меня к нему не было. Поэтому рассказ Н.Ф. Шютца произвел на меня большое впечатление.

И вдруг - неожиданность. Ветлугин, такая крупная личность в иерархии РОА, не был выдан американцами вместе с Власовым, благополучно прибыл в лагерь Менхегоф и чуть ли не на второй день после моего приезда в лагерь пригласил меня к себе в комнату на серьезный разговор о пропаже Брунста.

Он начал с того, что его подозревают в предательстве. Затем, цедя буквально каждое слово, как бы боясь сказать что-то лишнее, он пытался убедить меня в своей непричастности к пропаже Брунста. Уже один тон его высказываний, непривычная для него приниженность и робость в попытке оправдаться произвели на меня отталкивающее впечатление. Его рассказу я не поверил и до сих пор точно не знаю, как именно Брунст попал в руки красных.

А в конце 40-х годов В.М. Байдалаков получил известие из СССР от Д. Брунста, отправленное по адресу проживавшего в Швейцарии члена НТС Г.Е. Брудерера. Связь с ним Байдалаков передал Околовичу. Завязалась какая-то “революционная работа”, на самом деле оказавшаяся ловушкой КГБ, в которую попал посланный к Брунсту летом 1954 года Владимир Кравец (Храмцов).

В 1961 году Комитет за возвращение на родину выпустил брошюру Д.В. Брунста “Записки бывшего эмигранта”. Наряду с правдивыми данными в ней оказалось столько лживого и выдуманного, что при чтении было трудно отличить правду от лжи. Но одно несомненно: КГБ “перековал” волевого и мужественного Брунста, убежденного новопоколенца и поставил его себе на службу.

Итак, версия Брунста с благоволения чекистов: в ночь с 8 на 9 мая 1945 года Брунст вел машину “оппель”, с ним ехали еще три человека, ему почти неизвестные. Впереди шла машина, в которой ехал Тензоров, а дальше впереди мчался генерал А.А. Власов. Все направлялись в Пильзен на переговоры с американцами. “Около деревни Незвестице, на небольшом подъеме, моя машина внезапно стала; мотор давал перебои и раньше, а сейчас заглох окончательно. Впереди идущая машина с моим 'начальством' {т.е. Тензоровым! - Б.П.}, последний раз мелькнув красным огоньком, исчезла в темноте”. А на другой день, “не дождавшись вестей от Тензорова, я поехал в обратном направлении” ... Непонятно, почему он ждал вестей от Тензорова! Гораздо понятнее, почему он поехал в обратном направлении. И в версии Тензорова, и в тексте брошюры одно и то же указание - “был захвачен чешскими партизанами”.

Нужно повторно отметить одно важное обстоятельство: автомобили, в которых ехал штаб Власова, принадлежали русскому эмигранту Леглеру, владельцу гаража в Берлине. Когда он узнал о случившейся якобы “порче” мотора в автомобиле Брунста, то был удивлен и сказал, что все его машины были в полном порядке.

Прошли годы. Полная лжи брошюра Брунста была позабыта. Забыли и о самом Брунсте. И вдруг в февральском номере журнала “Советское государство и право” за 1973 год была опубликована длинная статья А.В. Тишкова “Предатель перед советским судом”. Это о суде над генералом Власовым и другими генералами РОА, состоявшемся в июле 1946 года. Перед судом прошли 28 “основных свидетелей”, и среди них - Брунст, названный одним из руководителей антисоветской организации Национально-Трудовой Союз нового поколения. Итак, картина стала достаточно ясной. Никакой революционной деятельностью НТС Брунст заниматься не мог, с самого начала он попал в руки чекистов; как прикомандированный к штабу Власова, он свидетельствовал на суде, а затем, с ведома чекистов, вступил в письменную связь с Байдалаковым, приведшую в конечном счете Храмцова в подготовленную ловушку.

Ложь о ведении Брунстом “революционной работы” повторило Исполнительное Бюро Совета НТС, опубликовавшее в “Посеве” от 10 декабря 1961 года такое сообщение:

“На основании данных Ревштаба НТС, Исполнительное Бюро Совета НТС сообщает:

1. Член Совета НТС Дмитрий Викторович Брунст в 1945 году направился в Россию для ведения революционной работы.

2. В течение ряда лет Д.В. Брунст активно вел подпольную революционную работу в России и поддерживал связь с зарубежным центром НТС.

3. Д.В. Брунст был захвачен органами врага и сейчас находится во власти КГБ.

5 декабря 1961 года. Исполнительное Бюро Совета Народно-Трудового Союза”.

Так печально кончил Брунст, один из виднейших и убежденных новопоколенцев.

Печальна также судьба Евгения Ивановича Дивнича, бывшего председателя Белградского отделения НТС. Одно время он был в Берлине, но затем вернулся в Белград. В числе других членов НТС, почему-то не бежавших из Югославии при отступлении немецкой армии, он был доставлен “органами” в Москву и, конечно, свидетельствовал о делах НТС в нужном чекистам духе. В дальнейшем советский листок “Голос родины” не раз печатал выгодные для власти статьи Дивнича. Верю в то, что в душе Дивнич остался новопоколенцем, советчину принять искренно он не мог, но орудием советской пропаганды для эмигрантов он несомненно стал. Большая душевная драма. После отсидки в концлагере он жил в Иванове, там и умер в конце шестидесятых годов.

Было много и других личных драм - я не знаю точно, сколько новопоколенцев захватили “органы” как в России, так и в Югославии, Польше, Чехословакии, Болгарии, Румынии. Было их много. Казалось бы, советской власти было выгодно устроить “показательный процесс”, превратив новопоколенцев в коллективного Савинкова. Но “Дело НТС” разбиралось, видимо, келейно. А приговоры выносило знаменитое ОСО.

 

Глава XVIII
ОТРЕЧЕНИЕ НТС ОТ ОДНР

Одним из первых актов руководства НТС было позорное отречение от Власовского движения. Летом 1945 г. был издан первый циркуляр “Дорогой Иван Иванович”, экземпляр которого мне и Войтовичу доставили в Гамбург Гаранин и Николаев. Прочитав его, мы были возмущены и никак не могли понять, как такой документ мог быть издан руководством Союза? Отречение от Власова, воплотившего в себе надежды участников ОДНР, естественно, вызвало возмущение среди власовцев, ставших членами Союза. Некоторые из них, особенно в районе Мюнхена, вышли из Союза. К сожалению, возмущенный Войтович уничтожил этот циркуляр, и я не могу доподлинно цитировать. Думаю, что такое “отмежевание” проводилось Байдалаковым с целью оберечь Союз от обвинений в коллаборантстве с гитлеровцами, благо руководство и многие члены НТС пострадали от немцев в тюрьмах и концлагерях.

Впоследствии, по окончании съезда Совета НТС, было издано пространное обращение к “кадрам Союза” от 6 июля 1946 года. В приложении № 9, в более смягченном виде, по существу, была повторена та же отрицательная оценка руководства ОДНР:

“Русское Освободительное Движение - обособив себя от этих явлений {открытого коллаборантства с гитлеровцами - Б.П.} и от врага и поставив себе чисто русские цели и задачи - оформило и организовало в единственных ТОГДА возможных формах широкое, массовое, антибольшевистское движение на территории Германии и оккупированных областей. В этом историческое оправдание его.

Из этого, однако, нельзя сделать заключения о правильности всей политики его возглавления. Руководство Русского Освободительного Движения не было однородно в своем составе: в него входили, наряду с честными и идейными работниками, шкурники и авантюристы, зачастую включенные туда по немецкой указке и настоянию. Оно не выросло органически из кадров Движения. Это обстоятельство, а также недостаток политической опытности привели к нетвердости и нерешительности руководства, с одной стороны, и к ряду грубых промахов и ошибок, с другой, (оправдание посылки РОА на западные фронты, отсутствие сговора с западными демократиями, переброска частей ВС КОНР в Чехию и т.д.). Все это стало причиной гибели значительной части ценнейших кадров.

Если под “Русским Освободительным Движением” понимать те его формы, в которые оно вылилось в период 1942-45 годов, то оно умерло, ибо исчезла с исторической сцены обусловившая его “политическая конъюнктура”.

Итак, это новое обвинение против Власова, которого в это время “судили” в Москве сталинские судьи. Тем более порочны эти обвинения, если учесть, что накануне неизбежного краха ОДНР Власов письменно уполномочил Байдалакова возглавить Комитет Освобождения Народов России.

Эта “оценка” не объективна, тем более, что и не всё верно. Так, попытка вступить в переговоры с западными демократиями Власовым была сделана, хотя и слишком поздно, да и выбор представителя был неподходящим. С большим опозданием в мюнхенском журнале “Зарубежье” за февраль-апрель-июнь 1979 года были напечатаны записки Юрия Жеребкова “Попытки КОНР-а установить контакт с западными союзниками”. Жеребков при немцах в Париже был начальником “Фертрауенштелле” для русской эмиграции во Франции, и поэтому его считали коллаборантом. Но он был сторонником Власовского движения и способствовал устройству большого собрания в зале “Ваграм” 24 июля 1943 года с докладами генерала Малышкина и полковника Боярского, рассказавшими о целях и задачах ОДНР. Постоянная поддержка, оказывавшаяся им ОДНР и Власову, как пишет Жеребков, повела к его назначению главой Отдела внешних сношений КОНР-а, что вполне устраивало и немцев.

Жеребков правильно отмечает, что “как Власов, так и большинство его ближайших сотрудников, были убеждены в том, что западные союзники рано или поздно будут вынуждены начать борьбу против Советского Союза, и поэтому могут быть заинтересованы в сохранении Движения и КОНР-а”.

Я и сам слышал это от генерала Закутного, но старался убедить руководство РОА в ненадежности таких упований, ибо слишком сильны были в 1945 году узы, связывавшие демократии с базой мировой революции.

27 апреля 1945 года Власов подписал документ на французском языке, который уполномачивал Жеребкова вести в Швейцарии переговоры о спасении ОДНР. 30 апреля Жеребков пытался въехать в Швейцарию, но пограничные власти, снесясь с Берном, отказали ему в пропуске на швейцарскую территорию. Тогда Жеребков трижды пытался перейти границу нелегально, но был задержан пограничниками и вынужден вернуться в пограничный немецкий город Наудерс. Этот город был уже занят американцами 10 мая. Жеребков явился с полномочиями к коменданту и после допросов был отправлен в Имст, где американцы продержали его два месяца. Жеребков пишет, что “по мере продвижения союзных войск, на западе, по распоряжению Власова, за линиями англо-американцев оставлялись лица, снабженные письменными полномочиями КОНР-а”. Но обращались ли эти лица к союзникам или нет, к сожалению, Жеребков не пишет. А если и обращались, то, вероятно, их арестовывали и отправляли в распоряжение Смерша.

Но если о попытках Власова завязать отношения с западными союзниками руководству НТС, как и лично мне, тогда известно не было, то обвинять Власова в “посылках РОА на западные фронты” не было никаких оснований. Против союзников на Западном фронте были сформированные немцами из военнопленных красноармейцев батальоны, никогда в РОА не входившие и Власову не подчиненные. У Власова были только разрешенные немцами в октябре 1944 года три дивизии, запасная бригада, военное училище, ядро авиации и пропагандная школа в Дабендорфе, действительно составлявшие РОА.

В своих решениях Власов не был свободен, немцы не доверяли ему и опасались РОА, зная о неблагоприятных для них настроениях ее чинов. От Власова ни на минуту не отходили немецкие “глаза и уши” в лице Крёгера и других. И если ему все же удалось уполномочить Ю. Жеребкова вести переговоры с западными союзниками, то это говорит только в его пользу.

Байдалаков уклонился от выполнения мандата, выданного ему Власовым. При желании он мог бы подпольно собрать остатки КОНР-а, возглавление которого было выдано советам. Вероятно, от некоторых членов КОНР-а нужно было избавиться, некоторые, из боязни политической работы в новых условиях, могли бы отойти сами. И все же был бы центр ОДНР, подпольный в первые два послевоенные года.

Обезглавленное, Движение после войны распалось на несколько власовских групп: Союз Андреевского Флага, Комитет Объединенных Власовцев, Союз Воинов Освободительного Движения (СВОД),

Союз Борьбы за Освобождение Народов России (СБОНР), выросший из молодежной организации КОНР-а.

Наиболее жизнеспособным из них оказался СБОНР, принявший более демократическую программу. У него были свои газеты. брошюры и пропагандные листовки, предназначенные для отправки в СССР.

Пытался возродить КОНР один из его наиболее деятельных членов, Юрий Александрович Музыченко (Письменный). Было это в начале “холодной войны” между Западом и СССР. Казалось бы, данные для возобновления деятельности КОНР-а были налицо. Но вышло по давнишнему выражению военных - “порыв не терпит перерыва”. Наскоро организованный в ноябре 1944 года КОНР не успел сложиться в крепкую волевую организацию. Не было даже времени для близкого знакомства его членов друг с другом. Были в КОНР и агенты как Гестапо, так и прислужники Сталина. Лично у меня сохранились приятные воспоминания о профессоре А.А. Карпинском, профессоре Л.П. Смирнове, генерале М.А. Меандрове, Ю.А. Музыченко, профессоре А. Цаголе. Я не могу не упомянуть и о членах НТС А.С. Казанцеве и Д.А. Левицком, кандидатах в члены КОНР, и таком хорошем человеке, как доцент П.А. Кумин, не член НТС, тоже кандидат в члены КОНР-а.

Не все власовцы были выданы Сталину сразу же после окончания войны. Часть власовцев, оказавшихся в более глубоком тылу американских армий, содержалась в лагере в Платтлинге. Возглавлял их генерал М.А. Меандров, надеявшийся на то, что со временем демократии поймут значение ОДНР, а уцелевшие власовцы составят ядро возрожденной РОА. В конечном счете советы добились согласия американцев, и им выдали эту группу на суд и расправу. Многие власовцы кончили жизнь самоубийством, другие раненые были выданы Сталину. Лишь немногим удалось убежать из Платтлинга. Ужасы Платтлинга напоминают об ужасах выдачи англичанами казачьего корпуса в Лиенце. Та же страшная трагедия и кровь, кровь, кровь.

В центре НТС в Менхегофе оценка положения в этот момент была правильной. Байдалаков, завязав секретную переписку с Меандровым, убеждал его распустить власовцев и бежать самому. Целая группа членов НТС была подготовлена для оказания помощи при бегстве, с готовыми на этот случай документами, штатскими костюмами и продуктами питания. Но Меандров верил в близость перемен, эту веру в нем поддерживал А.С. Чекалов, помощник Тензорова в Отделе безопасности РОА, до войны майор пограничных войск. {Чекалов остался в Германии. Летом 1947 г. он был арестован американцами в Мюнхене, его обвинили в шпионаже в пользу советов. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.} Близкий к Меандрову член НТС и бывший белый офицер Борис Георгиевич Андриевский не смог преодолеть влияния Чекалова, когда не раз убеждал Меандрова в тщете надежд. В день выдачи Меандров пытался кончить самоубийством, перерезал вены, но его “спасли” для выдачи в СССР, где он и пал от руки сталинских палачей.

Так погибла Третья сила, единственная тогда надежда на освобождение России от коммунизма.

 

Глава XIX
НОВЫЙ ЛИК НТС

Встретившись с Байдалаковым, я, естественно, завел разговор о возобновлении союзной печати, имея в виду возрождение нашей довоенной газеты “За Россию” в первую очередь. Байдалаков ответил, что сейчас еще не настало время, но кое-что в этом направлении сделано. Он сказал, что в лагере уже существует издательство “Посев”, что во главе пропагандного отдела поставлен Е.Р. Островский, а ведать вопросами программы и идеологии назначен А.Н. Артемов, чья настоящая фамилия была Зайцев.

Эти назначения меня удивили. Хотя Союз понес большие потери ценными и верными делу Союза людьми, тем не менее в его рядах было немало старых членов, способных возглавить эти отрасли союзной деятельности. Но на эту тему я с ним говорить не стал: раз сделано, то сделано, и трудно изменить. Байдалаков вообще не был расположен к разговору и отделался назначением меня в распоряжение Островского.

Островский принял меня не очень любезно, когда я ему сообщил о решении Байдалакова. Подумав, он сказал, что сейчас у него ничего нет, но с недавних пор в лагере издается ежедневный радиобюллетень “Новости дня”, его ведет Александр Семенович Парфенов, участник Власовского движения, член НТС. Вот ему я должен помогать в работе. С Парфеновым я познакомился как-то еще в Берлине, он произвел на меня впечатление “внутреннего эмигранта”, в нем не было ничего специфически советского, чего никак нельзя было сказать об Островском и Артемове. Моим появлением Парфенов был несколько удивлен, тем более, что для своей небольшой работы в помощниках он не нуждался. Несколько дней я действительно приходил в комнатку Парфенова, присутствовал при его работе и в нее не вмешивался.

Вскоре Островский пригласил меня на разговор. На этот раз он был более любезен и просил меня принять заведование издательством “Посев”, поскольку у него много дел на должности заведующего Культурно-просветительным отделом лагерного управления. Я с радостью согласился и немедленно вошел в курс дел. Само название “Посев” мне ничуть не нравилось, я и до сих пор не знаю, кто предложил это название. Но как временное, вплоть до улучшения политической обстановки, это земледельческое название вполне устраивало Союз.

В эти летние и осенние дни 1945 года издательство было бедным и примитивным. В “типографии” стоял довольно сносный не новый ротатор, все печаталось на нем: и “Новости дня”, и примитивные учебники для гимназии и начальной школы. Этим скромным имуществом ведал Александр Ипполитович Данилов, член НТС из Белграда, живший с женой в том же бараке № 7, что и я. Дел было не слишком много, но перспективы на будущее были обнадеживающими.

В первых послевоенных документах НТС часто упоминались “новые ценные кадры”, влившиеся в Союз во время войны. Конечно, были и действительно ценные новые члены, но были и люди весьма сомнительные, выходцы из партийно-комсомольского и советского актива, воспитанные и выпестованные Сталиным. Последние были вознесены Байдалаковым на важные посты в Союзе не в силу их союзной идейности, а по причине их политической вышколенности. Байдалаков, в противоположность М.А. Георгиевскому, в людях разбирался плохо и в конечном счете был жестоко наказан.

В Менхегофе возникла некая “фракция”, приступившая к дискредитации Байдалакова как лидера. Дело облегчалось тем. что Байдалаков не был ни идеологом-теоретиком, ни оратором, ни настоящим журналистом. К тому же и советскую жизнь он знал недостаточно хорошо и подчас совершал ошибки, не шедшие к лицу лидера.

На передней линии высилась фигура Тензорова, ставшего в лагере Ветлугиным. Рядом с ним, но в более скромной позе - Е.Р. Островский, А.Н. Артемов, А.С. Парфенов, И.С. Башкиров, Е.И. Гаранин.

Присмотревшись внимательно к этой “фракции”, я обнаружил и ее субординацию: во главе и наравне были Ветлугин и Островский, за ними Артемов и Парфенов. У последнего явно замечалось преклонение перед Ветлугиным и Островским, он чаще всего и выступал рупором главарей “фракции”. В советском происхождении этой субординации сомнений не было.

В работе издательства мне приходилось видеться с Островским ежедневно. У нас установились деловые отношения, и одно, впрочем короткое, время я питал к нему доверие, да и беседовали мы не раз на разные темы, и его враждебность к советскому строю, казалось, была вне сомнений.

Но он же оказался и тем первым человеком, указавшим мне на ошибки Байдалакова в одном из его “Иван Ивановичей”, доказывавшие недостаточное знание советской жизни. Кроме того, он довольно мягко отметил вялость Байдалакова в управлении Союзом, с чем нельзя было не согласиться. Надо сказать, что в то время я продолжал оставаться сторонником активной деятельности Союза и стремился к скорейшему возобновлению газеты “За Россию”, к чему Байдалаков явно не был готов. А Островский требовал от Союза “революционности” и использовал мои боевые настроения, предложив написать для внутреннего использования в Союзе статью об этой самой “революционности”, своим острием обращенную против нерешительности Байдалакова.

Эта статья, естественно, вызвала неудовольствие Виктора Михайловича. Он пригласил меня к себе и взволнованно упрекал меня в соучастии с теми, кто стремится переделать Союз на свой лад. Я ответил, что у меня есть своя голова, и не о переделке Союза на “их лад”, о чем я тогда не знал, идет речь, а о чисто практических задачах текущего момента.

Едва я успел выйти из комнаты Байдалакова, как меня перехватил Околович и пригласил к себе. Наш разговор был более длинным и откровенным. Околович сказал мне, что люди из этих самых “ценных новых кадров” стремятся свалить Байдалакова с поста председателя Союза и поставить своего из “новых”. Но если дело дойдет до выборов, то все равно Байдалакова заменить некем. Я ответил, что к свержению Байдалакова я отнюдь не стремлюсь, и, что касается меня, то я против его ошибок, дающих этой “фракции” повод вести против него кампанию. И, по-моему, Виктору Михайловичу следует проявлять себя более властно, а не перераспределять свои функции в соответствии с частым его выражением: “Что же, вас за ручку водить?” Увы, у Байдалакова как раз вкуса к настоящему авторитетному водительству не было.

Разговоры с Байдалаковым и Околовичем заставили меня внимательнее приглядеться к “фракции” и ее целям. От Ветлугина я отталкивался еще с времен Праги, а он, видимо, и стремился возглавить Союз. Никакого расположения у меня к нему не было. Ветлугин был очень властным, к тому же хорошо образованным вообще и отлично подкованным в делах политических. Доцент физических наук, в недалеком прошлом глава секретной службы РОА, а отсюда и вопрос: кем же он был в СССР, помимо звания доцента? Далеко не все было ясным в его прошлом, но было ясно одно - он был чужеродным, враждебным новопоколенчеству человеком. Он предлагал созвать съезд Союза и добиться своих целей.

По уставу, принятому в 1934 году, в Союзе “в случае необходимости” могло быть введено “особое положение”, и согласно § 71, председатель НТСНП становился Правителем, принимавшим на себя полномочия Совета и его Исполнительного Бюро. Война ввела в действие это “особое положение”, и по ее окончании оно не было еще отменено. Байдалаков использовал положения этого устава, в частности § 76-й, гласивший: “Право изменения данного Устава принадлежит Совету квалифицированным большинством в 3/4 голосов”. В силу понесенных за время войны потерь, Совета по существу не было, и его нужно было создавать заново. Летом 1946 года было созвано собрание членов-руководителей, на котором был избран, по рекомендации Байдалакова, новый состав Совета. Помимо Байдалакова и Поремского, освобожденного из английского концлагеря, А.П. Столыпина в Париже, в Совет вошли А.И. Артемов, М.Л. Ольгский, Е.Р. Островский, Г.С. Околович, Р. И. Редлих, Е.Е. Поздеев. Несколько позже членами Совета стали Е.И. Мамуков и Н.Ф. Шютц. Ветлугину места в Совете не нашлось…

Лично я считал, что нужно было, в обход устава, созвать съезд Союза. Союз за годы войны прошел через тяжкие испытания. Он оказался единственной эмигрантской организацией, боровшейся с большевизмом и давшей ОДНР идеологическое и программное оружие. Нужно было подвести итоги, выявить ошибки, учесть опыт и с новыми мыслями продолжать начатое дело.

На съезде Союза можно было дать бой втесавшимся в него духовно и идейно чуждым “новым ценным кадрам” и постараться исключить их из нашей новопоколенческой по духу среды. Но этого сделано не было. А на заседаниях новоизбранного Совета был принят измененный устав, с отменой параграфов старого устава об “особом положении”, хотя за Советом было оговорено право перевода на “особое положение”, но без содержавшихся ранее пояснений. Совет стал “верховным органом Союза”, решающим все вопросы бытия НТС.

Байдалаков сохранил за собой три поста: председателя Союза, председателя Совета Союза и председателя его Исполнительного Бюро.

Тогда же в 1946 году вышел из-под пера Байдалакова документ “Дело НТС”. Этот документ был, по существу, последним словом старого, довоенного НТСНП. Повторное объяснение задач Союза, как революционной организации, “Дело НТС” можно оценить и как некий кодекс чести, предъявлявший членам высокие моральные требования. А по адресу “новых ценных кадров” в “Деле НТС” был направлен характерно названный раздел “Путь копирования компартии”. Он настолько интересен для истории и судьбы НТС, что я считаю нужным воспроизвести его почти целиком:

“Очень многие, будучи, по существу, противниками советской власти, находятся в какой-то мере под гипнозом понятий и формул, выработанных теорией, практикой и духом ВКП(б)... Так, среди антикоммунистов, еще не осознавших всей глубины проблемы российского раскрепощения, можно порой наблюдать попытки противопоставить:

- тоталитарной коммунистической системе - некую тоталитарную национальную систему;

- звериной морали большевизма - такую же звериную мораль его врагов.

К этой же области 'большевизма наоборот' относится и миф о необходимости создания политической партии, которая организованно и тактически была бы схожей с ВКП(б), будучи прямо противоположна ей по идеологии и целям.

Мы не можем расценивать эти настроения иначе, как беспочвенные и реакционные.

Беспочвенные потому, что наивна вера в магическую силу слова 'партия' и в то, что стоит лишь придать революционному движению форму партии, а ее органы назвать избитыми именами Ц.К., Политбюро, Оргбюро, райком и т.п., как народные массы почувствуют 'родное', знакомое и дадут себя увлечь на путь борьбы.

Тот, кто пришел в организацию потому, что, благодаря партийной вывеске и структуре, она стала доступна его пониманию, сам еще не излечился от большевизма, не преодолел его в себе и полноценным борцом считаться не может.

Реакционные потому, что миф о спасительности 'компартии наоборот' сейчас не более, как бессмысленное стремление повторить уже совершенные ошибки и завести страну в новый тоталитарный тупик, не давая ничего творческого, не внося ничего нового...

...Проблема организации российской освободительной борьбы гораздо глубже и серьезнее. Новая эпоха и новая идея требуют новых путей. Их нахождение и свершение и взял на себя Национально-Трудовой Союз”.

К глубокому сожалению, у Байдалакова не хватило решимости очистить Союз от тех “новых кадров”, которые в приложении № 7 к циркуляру от 6 июля 1946 года были определены так: “4. За военный период в ряды Союза попали, по нашей оплошности или ошибке, люди неподходящие и случайные”.

Эти “неподходящие и случайные” оказались и в среде членов нового послевоенного состава Совета.

Так были заложены основы для длительного, постепенно нараставшего кризиса. Новопоколенчество вырождалось. Мало-помалу исчезал неповторимый “союзный дух”, создавший подлинное братство, жившее больше высокими душевными переживаниями, чем параграфами устава; именно благодаря единству духа было и единство действий. Со временем Союз перестал быть и школой, готовившей “офицеров национальной революции”.

[Главы 14-16] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 20]