 |
 |
|
| Главная | Документы | История | Съезды | Резолюции | Кадры |
| Солидаризм | Библиотека | "За Россию" | Обновления | Архив | Контакты |
Главы 21-22 | Часть 3 | Б.Прянишников. Новопоколенцы
[Глава 20] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Послесловие]
Глава XXI
ГАЗЕТА “ЭХО”
Перед отъездом из Менхегофа мы с женой зашли в канцелярию УНРРА попрощаться с французами. В это время Бальмеля уже не было, он уехал во Францию. На его месте сидел американец мистер Кольт, не очень расположенный к подчиненным ему жителям лагеря. Уехала на родину и мадемуазель Дамар-Лежен. Но еще оставались барон де Нерво и мадемуазель Малаваль. Мы мило побеседовали. Малаваль посоветовала нам подать заявления о восстановлении в статусе Ди-Пи. Без особой надежды на успех, мы все же подписали бумаги и поблагодарили Малаваль за участие и доброе к нам отношение.
В Эльтвилле мы прожили до 25 апреля, в этот день жену и меня отправили в небольшой городок Ёстрих-на-Рейне, в немецкой семье мы получили светлую комнату, чистенькую и уютную. Другие наши друзья поселились в Гейзенхейме, Эрбахе, кое-кто остался в Эльтвилле. После больших городов, вдребезги разрушенных воздушными бомбардировками, эти маленькие винодельные городки показались нам раем на земле. Война пощадила их, выглядели они чудесно, казалось, что никакой войны и не было.
Но начинавшаяся жизнь в “немецкой экономике” была в эти дни бесперспективной. У нас с женой было немного больше тысячи рейхсмарок, их не хватило бы надолго. Нужно было что-то предпринимать.
Впрочем, вскоре дела приняли благоприятный оборот. 30 апреля жена получила телеграмму о предстоявшем восстановлении нас в статусе Ди-Пи, с вызовом на комиссию в Маттенберг, а я накануне уехал в Регенсбург по делам газеты “Эхо”. В Регенсбурге я получил телеграмму от жены о вызове в Маттенберг и условился с нею встретиться в Менхегофе. 7 мая я прибыл в Менхегоф, а на следующий день приехала жена из Ёстриха. 9 мая начались наши “хождения по мукам” в канцелярии УНРРА в Маттенберге: заполняли анкеты, отвечали на вопросы чинов УНРРА, возвращались в Менхегоф, опять ездили в Маттенберг и, наконец, 15 мая нам вернули статус Ди-Пи, с пребыванием в лагере Менхегоф. Съездили в Ёстрах, забрали пожитки, и 23 мая мистер Кольт, шеф 505-го отдела УНРРА. без особого для себя удовольствия, распорядился о предоставлении нам комнаты в бараке № 11. Зато была рада нашему возвращению мадемуазель Малаваль.
Я не знал, что, намереваясь выжить меня из “Посева”, Островский вел за моей спиной переговоры с Константином Анисимовичем Кирием, председателем Русской колонии в Регенсбурге и председателем тамошнего отделения НТС, о “назначении” меня редактором еженедельной газеты “Эхо”.
Эту газету основали члены Регенсбургского отделения Союза, в отделении было много власовцев. Первый номер “Эхо”, с одобрения УНРРА, вышел 25 мая 1946 года, на полгода позже “Посева”. Тогда в состав редакции входили Е.А. Калюжный, М.Н. Залевский и не член Союза Н.П. Полторацкий. В газетном деле они были неопытны, но горячее желание выпускать свою русскую газету помогало им преодолевать многие трудности.
Как и другие газеты Ди-Пи, “Эхо” было вынуждено прекратить свою издательскую деятельность осенью 1946 года. В марте 1947 года К.А. Кирий получил лицензию на “Эхо”, но перед ним. как не журналистом, встал вопрос о главном редакторе газеты. Он пригласил меня в Регенсбург и настоятельно просил меня возглавить редакцию “Эхо”. Среди членов редакции в это время царили острые личные конфликты, и Константин Анисимович вполне откровенно рассказал мне о них. Он считал, что без нового и опытного редактора газета не сможет развиться. Выслушав его, я не сразу решил дать согласие. Но после размышлений и дальнейших разговоров не только с ним, но и с членами редакции, я принял на себя пост главного редактора.
Но одно дело было дать согласие, а другое провести его в жизнь. Как редактор, я должен был жить в русской части лагеря Ди-Пи в Гангхоферзидлунг, пригороде Регенсбурга. А в этот момент я еще не был восстановлен в правах Ди-Пи. Тем не менее я немедленно взялся за выпуск первого номера возрожденного “Эхо”, вышедшего в свет 5 мая 1947 года.
В то время, когда я проходил комиссию в Маттенберге, Кирий усиленно хлопотал о моем переводе из Менхегофа в Гангхоферзидлунг. А редактировать газету пришлось наездами в Регенсбург из Менхегофа, что было утомительно, ведь в это время поездов было мало, и они были всегда переполненными. Хлопоты Кирия увенчались успехом, и 10 июля мы с женой переехали в Регенсбург. По сравнению с Менхегофом лагерь в Гангхоферзидлунг выглядел роскошно: Ди-Пи жили в домах, из которых были выселены рабочие авиационной фирмы Мессершмидт, выпускавшей знаменитые самолеты-истребители. Мы получили небольшую, но чистенькую комнатку в двухкомнатной квартире с кухней и удобствами, в доме № 15 по Вальдшмидтштрассе.
Кирий вскоре уехал в Марокко, и лицензия на “Эхо” была переписана в Франкфурте на мое имя. С 14 июля 1947 года я стал редактором-издателем газеты.
Хотя “Эхо” было основано членами НТС, его направление сильно отличалось от содержания “Посева”, считавшегося многими официозом НТС. Как-то условно считалось, что “Эхо” - печатный орган отдела НТС в Германии. Но газета жила самостоятельной жизнью, Центральное Правление отдела ни разу не проявило интереса к “Эхо”. Единственными актами были: получение займа от Центрального Правления в сумме 10 тысяч рейхсмарок для возобновления выпуска газеты и возврат этих денег в конце 1947 года.
“Эхо” было информационной и общественной газетой по преимуществу. Идеи НТС в ней отражались мало. Главный упор делался на поддержание воли к борьбе с коммунизмом в среде читателей, редакция поддерживала идею единства членов НТС и власовцев. По своему духу “Эхо” было умеренно либеральным и резко враждебным тоталитаризму органом.
Трудностей было много. Начну с самой редакции. Я предложил Н.П. Полторацкому ведение международного отдела, но он, съездив в Мюнхен и посоветовавшись не только с Н.А. Цуриковым, но, вероятно, и со знаменитым по “Внутренней линии” капитаном Фоссом, заговорил со мною враждебным тоном, от предложения отказался и прекратил знакомство со мною. Тогда я предложил международный отдел Михаилу Николаевичу Залевскому, пламенному власовцу из Дабендорфской школы РОА. Е.А. Калюжный по личным причинам отказался от работы в редакции. А.Е. Ширинкина, работавшая в редакции “За Россию” в Белграде, вскоре после возобновления “Эхо” уехала на работу в Бельгию. И остались мы вдвоем с Залевским. Решили заменить Ширинкину, пригласив Олега Михайловича Маруту на должность секретаря редакции. Ветеринарный врач по профессии, в начале войны попавший в плен к немцам, он уклонился от возвращения на родину, получил статус Ди-Пи и проживал с женой в Гангхоферзидлунг, где стал членом НТС. У него было хорошее перо и мало-помалу он вошел в курс редакционных дел и прекрасно справлялся с обязанностями секретаря редакции.
Итак, редакция состояла из трех человек, если не считать Гавриила Гаврииловича Раменского, в необязательном порядке помогавшего нам вести отдел литературы и искусства. Помещалась редакция в доме № 6 на Брентаноштрассе.
Трудно было с бумагой. Часть бумаги из расчета на официально разрешенный лицензией тираж в количестве 1.334 экземпляров мы получали от УНРРА. А первый номер возобновленного “Эхо”, если не изменяет память, мы выпустили в количестве трех тысяч. Остальную бумагу нужно было добывать со стороны. И тут на своем месте оказался Григорий Епифанович Полуян, наш хозяйственник, ведавший финансовой частью издательства. Трех тысяч оказалось не достаточно, с каждым номером приходилось увеличивать тираж, следовательно, требовалось больше и бумаги. Но задержек в выпуске газеты не было, она поступала в продажу еженедельно по четвергам. Отклики читателей нас радовали, и это помогало нам преодолевать трудности.
К глубокому сожалению, многие талантливые эмигранты из “новых” боялись сотрудничать в газете, даже под псевдонимами. Но среди тех, кто не убоялся советских драконов, были такие талантливые люди, как блестящий публицист, член Совета НТС и пламенный власовец Николай Иванович Осипов (настоящее имя - Николай Николаевич Поляков), талантливый журналист Борис Домогацкий, еженедельно присылавший статьи на животрепещущие темы, литературовед Владимир Федорович Марков, сын редактора московского “Русского Слова” Владимир Федорович Благов, чьи две небольших книжечки под общим названием “Этюды” были выпущены издательством “Эхо”, Серафим Павлович Рождественский, статьям которого в “Посеве” не находилось места, и еще кое-кто, всех вспомнить не могу.
Передовые статьи чаще всего писал я. М.Н. Залевский, отличавшийся редкостным трудолюбием, каторжно работал, собирая материалы для международного отдела. Отдел советской жизни сообща вели я и О.М. Марута. Когда у меня бывало свободное время, я писал статьи и в подвал газеты.
Конечно, большое место уделялось хронике Ди-Пи. Приходили корреспонденции из разных лагерей, обычно короткие, но достаточно хорошо освещавшие местные события. Конечно, больше всего освещалась жизнь русских колоний в Регенсбурге и Мюнхене, многие русские люди проживали в большом лагере - Шляйсхейм. Да и в самом Мюнхене, в “немецкой экономике” проживало немалое количество “старых” и “новых” эмигрантов. В Мюнхене находился и центр Русской Православной Церкви за рубежом, с Владыкой Анастасием во главе, всеми глубоко почитаемым иерархом, редкостным в наше время праведником.
Вскоре на смену УНРРА пришла ИРО - Интернэшнл Рефьюджи Организэйшн - в чьи задачи входило расселение Ди-Пи из лагерей в разные страны Запада. США уделили большое внимание этому делу, по принятому Конгрессом закону множество Ди-Пи получило возможность поселиться в пределах великой заокеанской республики.
Почти ежемесячно ИРО устраивала прессконференции для издателей и редакторов газет Ди-Пи. Мне обычно и приходилось ездить то в Аугсбург, то в Бад-Киссинген, то еще куда-то. На прессконференциях собиралось примерно 30-40 редакторов и издателей - тут были эстонцы, латыши, литовцы, поляки, украинские сепаратисты. словом своеобразный интернационал. Представители ИРО сообщали новости о ходе расселения Ди-Пи, журналисты задавали вопросы, получали ответы. Многих волновал вопрос самоцензурного характера - Ди-Пи были ярыми антикоммунистами, но в силу еще довольно сносных взаимоотношений Запада с СССР газеты не могли высказываться враждебно по адресу советского государства.
Поначалу, в 1947 году, о многом приходилось писать “облически” и эзоповским языком. Но постепенно, особенно после коммунистического переворота в Чехословакии и начала “холодной войны”, языки газет Ди-Пи развязались, и высказывания против коммунизма стали вполне откровенными. Попытка Сталина выжить гарнизоны западных союзников из Берлина, провалившаяся благодаря организованному американцами “воздушному мосту”, обострила отношения между Западом и Востоком. И апрель 1949 года ознаменовался заключением Северо-Атлантического пакта, вкратце НАТО. События 1948-1949 гг. позволили газетам Ди-Пи стать вполне антикоммунистическими.
Время от времени редакция чувствовала на себе давление советского подполья в Западной Германии. Редакция получала анонимные письма и материалы от неизвестных лиц, стремившихся к опубликованию их в “Эхо”. В частности, не раз были попытки толкнуть “Эхо” на путь разжигания национальной розни, особенно между русскими людьми и украинскими сепаратистами. Редакция вполне основательно считала такую “полемику” вредной, льющей воду на советскую мельницу.
Были и посещения редакции странными персонажами, приходившими из советской зоны Германии. Наиболее памятно появление в редакции осенью 1947 года Бориса Николаевича Ольшанского, капитана советской армии, служившего в Карлсхорсте в советской военной администрации.
Я и заведующий отделом объявлений Кирилл Александрович Евреинов, он же и ведавший охраной редакции от советских поползновений, порознь беседовали с Ольшанским. Сличив свои впечатления и найдя Ольшанского недостаточно благонадежным, мы ему помощи не оказали и направили его в Регенсбургское управление Си-Ай-Си.
В дальнейшем Ольшанский устроился на работу по уборке квартир американских офицеров, через несколько месяцев получил статус Ди-Пи и был принят в лагерь со своей немецкой женой.
Весной 1948 года Ольшанский появился вторично в редакции “Эхо”, на сей раз с предложением сотрудничать в газете. Я был удивлен тем, что во время первого разговора со мной Ольшанский скрыл свою принадлежность к советской журналистике. Под благовидным предлогом я отказал ему в приеме его статей к печати.
Вскоре в Баварии возникла газета “Свобода”. Ее издатель, некто Скородумов из “новых эмигрантов”, живший в лагере, получил субсидию, кажется, от Ньюйоркской Лиги Борьбы за Народную Свободу. Он немедленно пригласил Ольшанского, и из первого же номера “Свободы” стало ясно, что у него бойкое и опытное перо. Впрочем, первый номер оказался и последним. Печатался он в немецкой типографии в Фрейзинге. Выпустив номер, участники на радостях перепились, разбушевались, устроили разгром в типографии. Естественно, владелец выдворил Скородумова и его сотрудников.
Ольшанский не пользовался симпатиями и доверием русской колонии в Регенсбурге. Но был он активен политически. В начале января 1952 года прибыл в Нью-Йорк. Одно время он был сотрудником Американского Комитета освобождения от большевизма, затем получил работу в Вашингтоне. И тут не пользовался симпатиями.
Приглашенный на работу в редакцию “Посева” в Франкфурте, 4 июня 1956 года при загадочных обстоятельствах он исчез в направлении СССР, бросив в Вашингтоне на произвол судьбы жену Маргариту и детей. Несколько позже из подозрительных по связям с советчиками кругов дошли сведения, будто умер он на операционном столе в Казани.
В Регенсбурге, мало пострадавшем от воздушных бомбардировок, сохранились типографии. А в то время ощущался среди эмигрантов подлинный книжный голод. Тотчас же нашлись довольно многочисленные предприимчивые издатели, выпускавшие книги небольшого формата. Они-то и заняли места в регенсбургских типографиях, а когда “Эхо” возобновило свою деятельность, то найти типографию в Регенсбурге не удалось. Пришлось перенести печатание в типографию немецкой газеты в Ландсхуте.
Каждый четверг я выезжал в Ландсхут. Будучи главным редактором, я, к сожалению, был и выпускающим. Это отнимало у меня много времени и сил. Поэтому у меня возникла мысль о приглашении на должность выпускающего подходящего человека. М.Н. Залевский предложил кандидатуру Д. Константинова, которого он знал по Дабендорфской школе РОА. В это время Константинов был уже рукоположен в сан священника митрополитом Берлинским Серафимом. Священник в редакции политическо-общественной газеты? Уже этот один вопрос наводил меня на размышления: ведь кесарево кесарю, а Божье Богу. Все же я решил переговорить с Константиновым, жившим в “немецкой экономике” в Байрейте.
Благообразно выглядевший, с аккуратно подстриженной бородкой, он появился в Гангсхоферзидлунг. Оказалось, что женат он на красавице дочери нашего донского богатого коммерсанта Николая Ельпидифоровича Парамонова Анне. Ее брата Николая я знал по берлинскому подполью НТС. Константинов отрекомендовался мне окончившим в СССР полиграфический институт. Проверить эти данные я, конечно, не имел возможности. Но настойчивые рекомендации как самого Н.Е. Парамонова, так и дружившего с ним бывшего члена 4-й Государственной Думы и председателя Донского Войскового Круга Виктора Акимовича Харламова, сделали свое дело - я дал согласие, о котором впоследствии и вскоре очень жалел.
Поначалу Константинов, моими стараниями и с помощью В.Ф. Маркова, служившего в местном бюро ИРО, получивший статус Ди-Пи и принятый в лагерь, вел себя лояльно. Но однажды выпустил номер с множеством ошибок в приносившей доход странице объявлений - просто стыдно было перед объявителями! Конечно, я выразил ему мое возмущение, хотя и в вполне корректных тонах.
В газете часто печатались его статьи на нравственные и религиозные темы, что было хорошо. Но одно дело душеспасительные статьи, и другое - его поведение по отношению ко мне. На одном из наших еженедельных редакционных совещаний он оскорбил меня. В вопросах чести я всегда был щепетилен. Вне себя от гнева, я за малым не опустил стул на голову Константинова. Он выбежал из редакции, быстро спустился по лестнице. Я решил расстаться с ним. Случилось это 14 сентября. А 17 октября из Лимбурга приехал Ольгский, с которым я был дружен еще со времен Бухареста. Прибыл он неспроста, ему поручили наладить примирение Константинова со мной. Было ясно, что за кулисами притаилось Исполнительное Бюро, там догадались, кого следует послать в Регенсбург. С Ольгским я проговорил несколько часов, мне не хотелось возвращения Константинова в редакцию. Все же, и к сожалению, ему удалось уговорить меня. Примирение состоялось. В середине декабря Константинов с женой уехали в Аргентину; там с ним случилась другая история, относящаяся к делам Исполнительного Бюро, не желавшего возникновения печатного органа НТС под редакцией Е.И. Мамукова. Но происшествие в Аргентине выходит за рамки этой главы.
Прошли годы. И неожиданно для меня в “Новом Русском Слове” от 28 ноября 1969 года появилось письмо в редакцию писателя Анатолия Дарова, автора книги о блокаде Ленинграда. Оказалось, что протоиерей Дмитрий Константинов перед войной был преподавателем Коммунистического института журналистики имени В. Воровского. Протоиерей сведениЙ А. Дарова не опроверг, неясно также, что он преподавал в таком важном учреждении, да еще во времена Сталина. Если бы я об этом знал, то, конечно, никакой речи о его приеме в редакцию “Эхо” не могло бы быть.
Среди читателей “Эхо” было несомненно популярным. Даже в киосках украинской части лагеря Гангхоферзидлунг газета немедленно после доставки расхватывалась жителями. И это в лагере, где руководство принадлежало самостийникам бандеровского толка, где был пан посадник и львовские профессора и магистры.
Много положительных откликов получали мы от читателей из разных лагерей. Почти с каждым номером рос тираж, и незадолго до немецкой денежной реформы, к июню 1948 года. он поднялся до восьми тысяч экземпляров. И было очень приятно узнать из издававшейся для немцев американской администрацией газеты “Ди Нейе Цайтунг” о том, что газета “Эхо” выражает мнение широких кругов русской эмиграции. К сожалению, у меня не сохранилась вырезка с этим лестным для редакции мнением.
Глава XXII
КОНФЛИКТ “ПОСЕВ”-“ЭХО”
Как я уже отмечал выше, руководство НТС в дела “Эхо” не вмешивалось. Но мне показались странными, ничем деловым не отмеченные, визиты из Лимбурга и Франкфурта таких деятелей НТС, как Г.С. Околович (16 ноября 1947 г.), М.Л. Ольгский и Гаранин (27 ноября 1947 г.), Е.Р. Островский (даты не помню), А.Н. Артемов (17 августа 1948 г.) и В.Д. Поремский, заместитель уехавшего в США В.М. Байдалакова и фактический председатель Исполнительного Бюро. Посещали меня и другие члены Союза - Н.Ф. Шютц и С.П. Рождественский. Но то были чисто дружеские беседы, а Рождественскому, постоянному сотруднику “Эхо”, я устроил доклад в нашей регенсбургской колонии, прошедший с большим успехом.
У Поремского тоже никаких дел к газете “Эхо” не было. Приехал он, кажется, из Мюнхена, 26 февраля 1949 г. после обеда. К ужину моя жена сделала пельмени, разговаривали о том, о сем, ни о чем существенном. На следующий день мы с женой провожали Поремского на вокзал. В разговоре я высказал мои опасения относительно новых советских провокаций в среде эмиграции вообще и в НТС - в частности. Поремский ответил, что “нет теперь идейных большевиков, как во времена Меньжинского и Триллиссера”, “былое ИНО ОГПУ сменилось жалкими рутинными и безыдейными аппаратчиками”, опасности не представляющими. Ответ Поремского меня поразил настолько, что я не стал оспаривать такое в высшей степени легкомысленное мнение ответственного руководителя НТС. А в 1953 году, в связи с делом советского агента в НТС Мюллера-Хорунжего, допущенного руководством к работе в специальной школе разведчиков в Бад Гомбурге, я напомнил Поремскому о нашем регенсбургском разговоре письмом из Нью-Йорка от 20 октября. Но и на сей раз он продолжал упорствовать. В письме от 17 ноября 1953 г. он ответил: “Мнение, которое я Вам высказал в 48 году, я по сей день не изменил... Как правило - агентура врага действует аляповато, фигуры бледные, идейная и духовная правда на нашей стороне”. Больше разговаривать было не о чем. Для меня лично такое мнение звучало как приглашение агентуры КГБ в среду НТС. О, совсем не так смотрело руководство НТС в довоенные времена, и не одну провокацию удалось тогда пресечь своевременно.
О денежной реформе в Западной Германии уже давно ходили толки и слухи. Но свалилась она на нас неожиданно - 20 июня 1948 года, в день выхода очередного номера “Эхо”. На этом номере мы потерпели большой убыток - новых денег у подписчиков и покупателей оказалось мало. Обмен старых рейхсмарок на новые немецкие марки вызвал острый кризис у всех изданий Ди-Пи. Тираж “Эхо” упал до 1.800 экземпляров. Нечем было выплачивать скромное жалование членам редакции и служащим конторы. Я собрал всех и взволнованным голосом объяснил тяжелое положение газеты. Я призвал их к продолжению работы в трудных условиях, не обещая золотых гор, и если кто-нибудь не хочет, пока что, работать бесплатно, то может уйти со службы. Но отклик был единодушным - все остались на своих местах. Итак, благодаря жертвенности сотрудников редакции и конторы, а равно поддержке со стороны членов Регенсбургского отделения НТС. газета устояла на ногах и смогла продолжать свою деятельность.
Вскоре после начала денежной реформы я получил от В.Я. Горачека, номинального издателя “Посева”, официальное предложение, больше похожее на не требующий возражений приказ: распустить редакцию и контору, закрыть газету “Эхо”, передать в распоряжение “Посева” все наличные деньги и типографское имущество, а самому прибыть в Лимбург для работы в редакции “Посева”.
Это возмутительное по наглости письмо Горачека я огласил на собрании редакции, в состав которой тогда, помимо меня, входили М.Н. Залевский, О.М. Марута и Д.В. Константинов. Предложение Горачека произвело впечатление разорвавшейся бомбы, все были возмущены до крайности. Единодушно редакция отвергла “предложение” Горачека, лично я был доволен оказанной мне поддержкой. Горачек получил от меня ответ, отвергающий оное “предложение”. Как лицензент и, стало быть, юридическое лицо, я мог бы “пойти навстречу” якобы высшим интересам НТС. Но не я был основателем газеты “Эхо”, ее основали члены Регенсбургского отделения НТС. Следовательно, без их согласия о закрытии газеты не могло быть речи.
Размышляя над “предложением”, я безошибочно определил, что за спиной Горачека скрывался его истинный автор - Е. Островский-Романов, стремившийся прибрать к рукам печатный орган, не им созданный, но чем-то явно ему не нравившийся. Я помнил, что еще во времена Менхегофа известие о возникновении газеты “Эхо” Островский воспринял без восторга и выражал сомнения в его необходимости.
В своем предположении об Островском я не ошибся. Прошло несколько дней после моего отказа Горачеку, и я получил второе письмо, на сей раз от Островского. В этом письме Островский разъяснял “выгоды” предложенной Горачеком “комбинации”. Конечно, на первом месте были интересы “Посева”, прикрывавшиеся высшими интересами НТС. Но на этот раз истинный автор письма Горачека предлагал иную “комбинацию” - “совместное” издание “Посева” и “Эхо” в Лимбурге, куда должны были переехать я и еще один член редакции “Эхо”. Ну, а остальным я должен был указать на дверь. Конечно, и на это “предложение” последовал мой отказ.
Затем от Поремского, как исполнявшего обязанности председателя Исполнительного Бюро, я получил распоряжение прибыть в Лимбург для объяснений. Стремление на этот раз уже Исполнительного Бюро распоряжаться как своим не принадлежавшим ему имуществом вызвало бурю возмущения среди членов Регенсбургского отделения, в своем большинстве состоявшего из “новых эмигрантов” и власовцев. На собрании отделения под председательством М.Н. Залевского был подписан резкий коллективный протест против действий Исполнительного Бюро и спровоцировавшего их Е. Островского.
Ехать в Лимбург мне не хотелось. Обязав “Посев” оплатить мне обратный билет, я, скрепя сердце, выехал в Лимбург. Встреча с Исполнительным Бюро состоялась 16 июля 1948 г. Поремскому я вручил письмо членов Регенсбургского отделения, но о нем мы не говорили. Заседание состоялось в квартире Г.С. Околовича в Рункеле. Председательствовавший Поремский, открывая собрание, сказал:
- Борис Витальевич, не удивляйтесь, что на собрании присутствует Евгений Романович. Недавно он был кооптирован в состав Исполнительного Бюро.
- Мне не с чем вас поздравить, господа! - ответил я.
Воцарилось на минуту тягостное молчание, прерванное Околовичем:
- Приступим к делу.
Разбор конфликта, по существу, был толчением воды в ступе. Я указал на полную неосновательность действий Исполнительного Бюро, вызвавших его острый конфликт с отделением в Регенсбурге. Настояния Поремского я отверг, и собрание закончилось его предложением как-то договориться с Островским. И из этих переговоров ничего не получилось, я не уступил его домогательствам.
По моем возвращении в Регенсбург я и мои коллеги были поставлены перед новым фактом: жалуясь на недостаток средств для издания “Посева”, Островский приступил к выпуску, небольшого информационного бюллетеня в дополнение к основному еженедельнику. Бюллетень требовал дополнительных расходов и объективно нуждами рынка оправдан не был. К тому же, путем сличения картотек, удалось установить, что каждый орган обладал своим кругом подписчиков и читателей. Следовательно, безосновательным был довод Островского, что “Эхо” конкурирует с “Посевом”.
Конкуренцию пытался создать именно Островский выпуском своего бюллетеня, более близкого по своему содержанию к “Эхо”, нежели специфически социально-политическая тематика основного издания “Посева”. Несмотря на злостную акцию Островского, “Эхо” не обнаружило конкуренции со стороны “Посева”. В зимние месяцы 1948-1949 гг. дела “Эхо” улучшились, и тираж поднялся до трех тысяч экземпляров.
Конфликт “Посев” - “Эхо” убедил меня в том, что Островский, по сути дела, стал наиболее влиятельным членом Исполнительного Бюро. Имея на содержании “Посева” Поремского и Околовича, он был в состоянии навязывать им свои решения и действовать их руками, используя их авторитет в среде членов Союза. Дальнейшая история НТС неопровержимо убедительно показала, что в лице этого “нового ценного кадра” Союз обрел злого гения, медленно и систематически разрушавшего новопоколенчество, его дух и традиции, вдохновленные всем лучшим, что было в эмиграции от старой России и Белого движения.
Лично для себя я сделал ряд выводов и решил, что никогда не поставлю себя в непосредственное подчинение Островскому, к нему у меня доверия не было, и о нем можно было думать все, что угодно.
Денежная реформа нанесла удар мелким издателям книг в Регенсбурге, они были вынуждены прекратить свою деятельность. Тем самым освободились от них немецкие типографии, что позволило газете “Эхо” перенести печатание из Ландсхута в Регенсбург, в типографию Генриха Шиле, Графише Кунстантштальт, что на Глоккенгассе 12.
Поздней осенью 1948 года для газеты “Эхо” наступило новое испытание. Владелец типографии, кстати сказать, поклонник русской литературы и печатавший по-немецки произведения русских писателей, рассказал мне, что его рабочие требуют прекратить печатание “Эхо” в его типографии. Свое требование они объяснили боязнью репрессий со стороны советских властей в случае прихода красной армии в Регенсбург. Поясняя, он уточнил, что такая угроза, якобы, была высказана в радиопередаче из восточной зоны Германии. В этой передаче, якобы, содержались угрозы не только по адресу редакции “Эхо”, но также и по отношению к владельцу и служащим типографии. Поэтому он решил прекратить печатание газеты, и с 1 января 1949 года мне следовало бы найти другую типографию. К сожалению, проверить его рассказ об этой радиопередаче я не мог.
Я ответил владельцу, что газета издается с ведома и по лицензии американских военных властей и, следовательно, вопрос о дальнейшем печатании газеты будет решаться совместно с американскими властями, тем более, что налицо был явный шантаж со стороны красных.
Я немедленно отправился с переводчиком в штаб “Военного поста” в Регенсбурге. Приветливо встретивший нас майор, выслушав рассказ переводчика, был крайне возмущен и заявил, что американская армия не допустит захвата Регенсбурга красными. О нашем визите майор сообщил г-ну Френкелю, представителю военной администрации, со своей стороны пошедшему мне навстречу. Не помню точно, но, кажется, на беседе с владельцем типографии, помимо меня и Френкеля, присутствовал и представитель Си-Ай-Си. Получив заверения американцев, владелец типографии согласился продолжать печатание газеты.
Весной и летом 1948 года русская эмиграция в Западной Германии жила под знаком борьбы в связи с созданием эмигрантского общественного представительства. Вопреки своей обычной тактике, предписывавшей НТС воздержание от вмешательства в чисто общественную жизнь эмиграции, руководство Союза втянуло его в эту борьбу.
Общественные комитеты в Баден-Вюртемберге, Гессене и Гамбурге были организованы по инициативе членов НТС, и многие из них входили в состав комитетов. С другой стороны, в Мюнхене образовались группы, находившиеся под влиянием монархистов. Столкновение этих двух течений политической мысли повело к ожесточенной борьбе, никак не оправданной нуждами защиты интересов русской эмиграции.
В связи с предвыборной кампанией, руководство НТС, при участии Островского, решило возложить на плечи редакции “Эхо” бремя нападок на монархистов. Редакция “Эхо” отнеслась отрицательно к такого рода кампании, считая, что ожесточенная борьба отдельных групп между собою поведет к осложнению обстановки и ослаблению эмиграции, едва начавшей свое становление после нескольких лет политического небытия, вызванного политикой Третьего рейха.
По поручению руководства НТС, в редакцию “Эхо” для переговоров были посланы от Гамбургского комитета д-р П.П. Калиновский и от Франкфуртского В.А. Никитин. {После пребывания в Нью-Йорке В.А. Никитин вернулся в СССР.} В неприемлемо ультимативных тонах П.П. Калиновский требовал от редакции помещения всех статей и материалов, посылаемых из Гамбурга. Переговоры приняли острый характер и окончились моим отказом принять его требования. С другой стороны, желая оказать кое-какую поддержку НТС, я обещал печатать лишь такие материалы, которые, по возможности, не нарушали бы общественного характера газеты.
Ставя общественный интерес выше политических разделений, редакция отвергла большую часть присланных статей, содержавших крайние резкости и грубые выпады. Некоторые статьи, смягченные и сокращенные, были напечатаны без воодушевления со стороны редакции.
В номере от 22 апреля 1948 года редакция газеты призывала эмиграцию избирать в национальное представительство не политиков, а тех лиц, кому избиратель “может вручить дело общественного значения”.
Несомненно, что и монархисты, и солидаристы стремились контролировать центральное общественное представительство русской эмиграции в Западной Германии. Но если монархисты всегда играли роль в общественной жизни, то НТС до войны уклонялся от общественной деятельности, посвятив себя политической и революционной работе. Старых членов Союза, привыкших к тактике воздержания от эмигрантской общественной игры, очень удивляло стремление руководства НТС, через созданные при участии членов Союза комитеты. распространять свое влияние на всю эмиграцию. Если же учесть перемены на верхах НТС, то такой поворот на 180 градусов можно сопоставить с целями, которые мог бы преследовать Островский-Романов, влиявший на решения Исполнительного Бюро и председательствовавшего в нем В.Д. Поремского.
После отъезда Д.В. Константинова в Аргентину я принял на себя обязанности выпускающего. В это время в Регенсбурге ощущались перебои в подаче электроэнергии, и выпуск газеты приходилось проводить в поздние вечерние и ночные часы. Ручные наборщики, Игорь Прохода и Федор Караванный, помогали при выпуске номера. Возвращались мы из города в Гангхоферзидлунг после двух часов ночи. И я был удивлен, что обычно они провожали меня до дверей моей квартиры, хотя я их об этом не просил. Заинтригованный, я спросил их. почему они меня провожают. Оба ответили, что мне небезопасно ходить одному в ночное время. По их словам, местное лагерное дно, беглые советские “урки”, по их соображениям, работают по заданиям красных из советской зоны. Вскоре от таких блатных ребят я днем услышал открытые угрозы по адресу “Эхо” и своему собственному. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что “урки” прикрывали свою деятельность личиной монархистов толка Чухнова-Гриненко. Последние, по-моему, никакого отношения к “уркам” не имели.
Трудное финансовое положение газеты вынудило меня искать поддержку со стороны. Обращение к американцам успехом не увенчалось. Обращение к проживавшему в Нью-Йорке В.М. Байдалакову через переехавшего из Регенсбурга в США К.А. Евреинова тоже было безуспешным. Евреинову Байдалаков ответил, что руководство НТС заинтересовано в сохранении “Посева” и потому “Эхо” не может рассчитывать на его помощь. Так как, кроме читателей, других источников дохода у “Эхо” не было, то перед редакцией назрел вопрос о ликвидации газеты.
В мае 1949 года на мое имя пришел из США аффидевит, посланный Евгением Климентьевичем Стадниковым. Я был вызван в ИРО в связи с началом хлопот по переезду в США. В июле я передал дела М.Н. Залевскому. Наш с женой отъезд в США был задержан нежданно возникшим обстоятельством - рентгеновский снимок показал, якобы, туберкулезный процесс в легких. Меня отправили в санаторий в Амберге, где я провел несколько недель. Проверка установила зарубцевания от давнишнего процесса, о котором я не имел никакого понятия, когда и где это было. Препятствий для переезда больше не было. 18 августа мы с женой отплыли в США на борту военного транспорта “Генерал Герши”, и в ночь на 28 августа прибыли через Бостон в Нью-Йорк. На Пенсильванском вокзале нас ночью встретили милейшие Стадниковы, наши “спонсоры”, так много помогшие нам в наши первые трудные дни в Новом Свете.
Ну, а как сложилась дальнейшая судьба газеты “Эхо” после моего отъезда? Осенью 1949 года начался перевод лагеря Ди-Пи из Гангхоферзидлунга в Ингольштадт. Лишившись дешевой типографии, “Эхо” прекратило свое существование, выпустив свой прощальный номер 9 декабря 1949 года. Приобретенное нелегкими трудами деятелей “Эхо” типографское имущество, книжный склад и архивы М.Н. Залевский передал руководству НТС, а от него все перешло во владение “Посева”.
[Глава 20] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Послесловие]
