Главная ›

Главы 4-7 | Часть 3 | Б.Прянишников. Новопоколенцы

[Главы 1-3] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 8]

Глава IV
РАБОТА НТС В РОССИИ

Конечно, большинство членов Союза стремилось выехать на работу в Россию. Сказывалось не только желание повидать родную страну, но и принести идеи Союза и создать его организации в занятых немцами областях. Это желание наталкивалось на запрет русским национально настроенным эмигрантам выезжать в Россию. Поэтому, как правило, члены Союза проникали в русские города нелегально, используя всяческие возможности, в частности по поддельным немецким документам или под видом переводчиков.

Переход из Германии в так называемое Польское генерал-губернаторство не был трудным. По губернаторству путь пролегал по линии Сосновицы - Краков - Варшава, и тут помощь Союзу оказывала подпольная польская организация. В Варшаве стараниями А.Э. Вюрглера добывались нужные документы, а затем члены Союза переходили “зеленую границу” между губернаторством и оккупированными областями России.

Одними из первых, пересекших “зеленую границу”, были Г.С. Околович и В.В. Бранд, член Совета НТС в Польском отделе и бывший до нападения немцев на Польшу редактором русской газеты “Меч” в Варшаве. Если переход “зеленой границы” дался им легко, - немецкая охрана была не слишком многочисленной и бдительной, - то путь по немецкому тылу был совсем не легким. Добравшись до Смоленска, они пристроились к учрежденной немцами городской управе в отделе социальной помощи. В Смоленске они нашли нескольких членов Союза, проникших сюда раньше, и возглавили работу в этом районе. Тут образовалась первая на русской земле организация Союза, поначалу состоявшая только из эмигрантов. Первые шаги по привлечению новых членов из местного населения были трудными. После сталинского террора и в условиях суровой немецкой оккупации местные жители относились к Союзу с настороженностью. Лишь постепенно они прониклись доверием и основная эмигрантская ячейка выросла в крупную местную организацию. Не всегда было легко найти бывших подсоветских людей, склонных и способных к политической деятельности. С другой стороны, в ходе работы выяснилось недостаточное знание психологии людей, претерпевших ужасы сталинского произвола и террора. Кроме того, членам Союза нужно было приспособиться к условиям немецкой оккупации - угроза со стороны Гестапо была постоянной.

Руководство Союза поставило перед ушедшими в Россию членами ряд задач: а) быть с народом в его трудном положении и разделять ним тяготы немецкой оккупации; б) распространять идеи Союза, как “третьей силы”, и образовывать тайные союзные организации в среде населения; в) спасать пленных красноармейцев от голода и истребления немцами; г) помогать населению всем, чем возможно; д) создавать свои тайные ячейки в воинских частях, формировавшихся немцами из пленных красноармейцев. А в самой Германии - проникать в лагеря военнопленных и вывезенных насильно на работу Германию, так называемых “остов” из гражданского населения.

Немецкая политика в России вызвала в среде членов резко антигитлеровские настроения, подчас переходившие в антинемецкие вообще. Неся с собою “третье решение” как в плане идеологическом “ни коммунизм, ни капитализм, а национально-трудовой солидаризм”, - Союз был как против Сталина, так и против Гитлера и его нацистов. Нередко в разговорах прорывалась ярая ненависть к немцам, и одно неосторожное слово могло увести в застенки Гестапо такого “дейтшфейндлих”, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Мало-помалу группы Союза стали возникать во многих городах, до которых удалось добраться членам Союза. Группу в Орше возглавил Миша Ольгский, другие члены - в Гатчине, Порхове, Вязьме, Орле, Гомеле, Могилеве, Полоцке, Борисове, Минске, Киеве, Барановичах, Слониме, Одессе, Брянске и других местах. Если не изменяет память, группы Союза существовали в 72 русских городах.

К сожалению, об этих трудных и по-своему героических днях не было составлено обобщающего труда, подробная история деятельности членов Союза никем не написана, образовался большой пробел, о наличии которого может сетовать исследователь-историк.

Лично я не берусь фантазировать и писать на эту большую тему. Одно ясно, что путь “ни Гитлер, ни Сталин” не был усыпан розами. Скорее наоборот - страданиями, мучениями и гибелью членов Союза.

Так, например, в Орел пробрались Ариадна Ширинкина и Тарасов. В это время в Орле, под начальством немцев, орудовали некий Владимир Октан и его помощник Владимир Самарин (Соколов), редактировавшие пронемецкую газету “Речь”. Они в точности выполняли инструкции Розенберга по уничтожению русских культурных ценностей: об этом в 60-х годах писал моему другу И.С. Микуловскому бывший председатель НТС В.М. Байдалаков. О “подвигах” этих пособников немцев слухи доходили до нас в Берлине.

Ширинкина и Тарасов за попытки распространять идеи Союза были брошены в тюрьму, откуда вышли с большим трудом. Случались аресты и в других городах.

С большим для себя риском члены Союза вступали в связь с партизанами, стремясь перевести их на путь борьбы за национальную Россию. И тут возникла опасность очутиться между молотом Гестапо и наковальней НКВД.

Значительно позже, читая второй том официальной Истории Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941-1945, я узнал о секретном тогда решении ЦК ВКП(б) от 18 июля 1941 года “Об организации борьбы в тылу германских войск”. ЦК требовал от республиканских, областных и районных организаций коммунистической партии выделять “опытных и до конца преданных нашей партии лично известных руководителям парторганизаций проверенных на деле товарищей”. Этим “товарищам” ставилась задача всемерной борьбы против немцев путем организации партизанских отрядов, устройства разных диверсий, пропаганды среди населения и проникновения в созданные немцами местные органы власти - городские управы, полицию и т.п.

Поэтому естественно, что в действовавших против немцев партизанских отрядах руководителями обычно были агенты НКВД – наковальня для членов НТС. То же самое наблюдалось и в созданных немцами городских управах, возглавлявшихся бургомистрами. Немцы не очень разбирались в личностях, изъявивших желание сотрудничать с ними, к тому же люди, в том числе и “проверенные товарищи”, устраивались по специальностям: чекисты и милиционеры - в полицию, инженеры в местной промышленности и в разных городских отделах, журналисты - в открытые немцами газеты и т.д.

Привлекая к Союзу подсоветских людей, члены не могли, конечно, проверять благонадежность неофитов. При стремлении увеличить Союз за счет российского населения, к сожалению, дело шло не по линии отбора, а набора. В результате в Союз вошли и такие лица, о которых в оповещении Совета Союза от 6 июля 1946 года было сказано: “За военный период в ряды Союза попали, по нашей оплошности или ошибке, люди не подходящие и случайные”.

Хотя и было высказано благое пожелание избавиться от этих “совершенно нетерпимых в нашей среде” личностей, тем не менее несколько оных личностей были введены в Совет Союза - со всеми вытекавшими отсюда последствиями.

Как-то, встретившись с Поремским, я был поражен его веселым и торжествующим видом: “Подумайте только, как развивается Союз, как наши идеи захватывают людей, в Союзе уже 15 тысяч членов”.

Я не выразил никакого восторга. Во-первых, я всегда скептически относился к “круглым цифрам”, во-вторых, кое-какие показанные мне личности не понравились. И, наконец, в-третьих, у Исполнительного Бюро не было возможности проверять новое пополнение. Конечно, были порядочные и искренние новые члены, но были и примазавшиеся, подчас беспринципные люди, выходцы из партийного и советского актива, а от них добра быть никак не могло. К тому же они старательно скрывали свое советское прошлое и рассказывали о себе приятные для уха небылицы.

Летом 1943 года собрался ехать в Париж Иван Яковлевич Савич. Член Парижского отделения, один из зачинателей новопоколенчества в “Молодой России” 1923 года, писавший под псевдонимом И. Туптало, Савич отличался ясностью ума, склонностью к спокойному анализу и логическим выводам. Горячий патриот и глубоко порядочный человек, Савич не мог спокойно наблюдать трагедию России и сомнительность попыток Союза создать “третью силу”. У меня с Савичем были на редкость дружеские отношения и исключительное взаимное доверие. Перед его отъездом мы встретились и долго беседовали о тогдашней обстановке - о положении на фронтах мировой войны и положении Союза.

Мы пришли к заключению, что ставка Союза на радикальную перемену в восточной политике немцев построена на песке. Главное препятствие - Гитлер и его ближайшее окружение, фанатические расисты, одержимые безумными идеями. А если вдруг перемена и произойдет, то будет поздно. Нам было ясно, что Германия уже проиграла войну, а отсюда и вывод: крепить наши позиции в занятых немцами западных странах, задержать, скажем, в той же Франции, по возможности большее число членов Союза. После открытия второго фронта и занятия союзниками Парижа, вступить с ними в деловые отношения, как-то оправдать работу Союза на занятых немцами русских территориях и по-новому наладить борьбу за свободу России. Вот об этом и должен был сказать Савич остававшимся еще в Париже членам Совета Р.П. Рончевскому и А.П. Столыпину. Конечно, мы условились, что об этой беседе я ничего не скажу Исполнительному Бюро.

О его беседах в Париже я ничего не знаю. Сам И.Я. Савич в Германию не вернулся. Расставаясь с ним, я никак не думал, что виделся с ним в последний раз. Он умер летом 1947 года, когда я редактировал газету “Эхо” в Регенсбурге.

Далеко не все члены Союза в Берлине разделяли надежды руководства, оптимистически настроенного и верившего в силу непреложной “логики”, ведшей к радикальной перемене немецкой политики на востоке. Особенно меня поразил Николай Степанович Мельников, с которым я подружился во время нашей пропагандной поездки по городам Франции летом 1934 года. Как-то я зашел к нему и застал его за штудированием писаний Вернера Зомбарта, одного из “ренегатов” марксизма, опровергавшего теорию трудовой стоимости Карла Маркса. Мельников был настроен мрачно и считал совершенно напрасной и даже непатриотичной работу Союза в сложившихся тогда условиях. Действия Исполнительного Бюро он осуждал и находил нужным переориентацию Союза на запад. Я не разделял полностью его мыслей, но многое в его убеждениях звучало искренно. Больше я его не видел. Вероятно, он вернулся в Париж и вообще отошел от Союза. Были и другие отпавшие в то время, как, например, член Совета С.А. Субботин, уехавший в Голландию из Берлина и, кажется, даже не заявивший о выходе из НТС.

 

Глава V
ЗНАКОМСТВО С ГЕНЕРАЛОМ ЗАКУТНЫМ

Начальный период германо-советской войны, как известно, был очень удачным для Гитлера. Окружения и разгром советских армий под Белостоком - Минском, Уманью, восточнее Киева, под Вязьмой в 1941 году, Керчью и под Харьковом в 1942 году, пленение доблестно дравшегося гарнизона Севастополя - все это дало в руки немцев большое число пленных. Сколько их было, в точности никто не знает. Советская сторона этот вопрос всегда замалчивала, а немцы преувеличивали до гомерических размеров. Прочитав их так называемый “зондермельдунг”, можно было бы прийти к заключению, что уже к началу 1942 года от красной армии почти ничего не оставалось. А в своей книге История Второй мировой войны немецкий генерал Типпельскирх приводит более осторожную оценку потерь красной армии: “Цифровые данные о результатах отдельных операций на окружение, возможно, не всегда смогли бы выдержать строгую проверку...” Никто строгой проверкой, вернее, подлинной правдой и не интересовался. Все же некоторые немецкие же сведения говорят о том, что общее количество советских военнопленных равнялось почти трем миллионам человек. Лично мне эта цифра кажется более или менее правдоподобной. Обычно о степени разгрома армий судят по количеству пленных генералов, а их в генеральском лагере в Хаммельсбурге оказалось около ста человек. Это количество как будто и отвечает общей цифре около трех миллионов.

С пленными немцы обращались жестоко, морили голодом, нещадно расстреливали при попытках к побегу, эксплоатировали на работах. Смертность в лагерях военнопленных была очень высока. И тем не менее среди изголодавшихся и измученных пленников было много готовых к борьбе с советской властью, особенно из среды крестьян. Многие немецкие генералы, учитывая эти настроения, формировали из желающих подсобные батальоны. По немецким же сведениям, к концу войны в этих батальонах насчитывалось около 800 тысяч человек. Такое количество уже сформированных в батальоны русских солдат и офицеров давало возможность развернуть большую антикоммунистическую армию для борьбы со сталинской диктатурой. На пути к созданию такой армии оказался неукротимый фанатизм Гитлера и его ближайших приспешников.

Но в чисто пропагандных целях они использовали имя генерала Власова, как широко известное в стране и в красной армии. В конце 1942 года немцы сообщили об организации в Смоленске Русского Комитета под председательством генерала Власова и при участии генералов В.Ф. Малышкина, Д.Е. Благовещенского и других лиц. Фактически такого комитета в природе не существовало, но от его имени была выпущена пропагандная листовка, содержавшая программу из 13 пунктов, в общем отвечавших чаяниям подсоветского населения. В феврале 1943 года миллионы листовок были сброшены над фронтом и в ближайшем советском тылу. Но значительная часть этого тиража была сброшена, словно по ошибке, над занятыми немцами русскими землями. Тем самым на занятой немцами территории с довоенным населением около 70 миллионов человек стало известно о зарождении прообраза русского правительства. Вспыхнули надежды, особенно окрепшие в те дни, когда Власов, с разрешения немецких генералов, побывал в феврале-мае 1943 года в прифронтовой полосе и выступал с патриотическими речами в Смоленске, Могилеве, Бобруйске, Луге, Пскове и других городах. Благоприятный отклик населения вызвал беспокойство в ставке фюрера. 18 апреля 1943 года от имени Гитлера фельдмаршал Кейтель, возглавлявший командование Вермахта, издал приказ о переводе Власова в лагерь военнопленных с запретом выпускать его из лагеря. Как значилось в приказе, “фюрер не желает слышать имени Власова ни при каких обстоятельствах, разве что в связи с операциями чисто пропагандного характера, при проведении которых может понадобиться лишь имя Власова, но не его личность. В случае нового личного появления Власова предпринять шаги к передаче его тайной полиции и обезвредить”. {В.В.Поздняков. Андрей Андреевич Власов. 1973. Стр. 67.}

Полностью этот приказ выполнен не был, в лагерь он не попал, но жил как бы под домашним арестом на Викториаштрассе 10 в Берлине и уже не мог больше выезжать в прифронтовые районы.

И это произошло после разгрома немецкой армии под Сталинградом и бегства других армий с Северного Кавказа! Неудачи на фронтах производили на Гитлера потрясающее впечатление. Вместо хладнокровной оценки обстановки, он рвал и метал, озлоблялся еще больше и требовал от своих генералов невозможного. Ну, а за попытки сотворить невозможное приходилось платить кровью немецких солдат и терпеть новые неудачи. Весной 1943 года стало ясно, что Германия не сможет победить противостоящую ей могущественную коалицию, к которой присоединились Соединенные Штаты Америки.

Но фанатик продолжал идти все тем же путем, приведшим к трагичному разгрому Третьего рейха.

Зимой с 1942 на 1943 год у меня обострилась язва желудка. Я обратился за помощью к доктору Николаю Митрофановичу Сергееву, члену Союза из Чехословацкого отдела. Этот чудесный по своим душевным качествам человек, трогательно заботившийся о несчастных “остах”, звавших его “наш доктор”, устроил меня в клинику в Тиргартене. Отдых и хорошее питание в течение месячного пребывания в клинике помогли мне, но полностью я не смог избавиться от язвы. Я вернулся на свою корректорскую работу в типографии Кёнига, бывал на собраниях “звеньев” по вечерам, следил за текущими событиями и с грустью наблюдал за тем, как постепенно исчезают возможности Русского Освободительного Движения.

Этой зимой у кого-то в доме я познакомился в генерал-майором Дмитрием Ефимовичем Закутным. Он оказался интересным собеседником, поведавшим мне многое. Из первой же беседы я узнал, что во время Гражданской войны, в бою под Белой Глиной в июне l918 года, мы были в разных станах: он в составе так называемой “Железной дивизии” товарища Жлобы, а я в Партизанском пешем казачьем полку. После упорного боя “Железная дивизия” была наголову разбита, Жлоба едва спасся от плена, не попал в плен и Закутный. Родом он был из села Большая Орловка Сальского округа Области Войска Донского, то есть земляк. Но я был природным казаком Новочеркасской станицы, а он тем, кого на Дону звали “иногородними” - пришлыми из разных мест России безземельными крестьяами. Пошел он в красную армию добровольцем, так сказать, по классовому признаку. В дальнейшем избрал военную карьеру, быстро продвигался по служебной лестнице, незадолго до войны служил в Оперативном управлении советского Генерального штаба и знал многих советских генералов. В июне 1941 года он отдыхал в Сочи, но был отдых тревожным: генерал, следя за событиями по газетам, опасался нападения Германии на Советский Союз. Утром 20 июня он вылетел в Москву. На следующий день в порядке рутины он представился наркому обороны маршалу Тимошенко. Затем направился к генералу В.Д. Соколовскому, начальнику Управления боевой подготовки РККА. С этим старым приятелем по Генеральному штабу Закутный завел откровенный разговор, интересуясь, не может ли война с немцами вспыхнуть неожиданно? Ведь и товарищ Сталин не раз предупреждал насчет внезапности. Соколовский заверил Закутного, что сейчас все спокойно, и войны не предвидится.

Успокоенный, Закутный поздним вечером того же дня вернулся к месту службы - в это время он был командиром стрелкового корпуса со штабом в Витебске. Приняв ванну, Закутный лег спать. Но вскоре его разбудил телефонный звонок, затем в дом вбежал адъютант, сказавший: “Товарищ генерал, нас бомбят!” Сперва Закутный не поверил своим ушам, а затем услышал тяжелое уханье немецких бомб, сыпавшихся на аэродром. Значит, война!

Закутный вскрыл секретный пакет с директивами на случай мобилизации. Его корпус, в составе трех неукомплектованных до штатов военного времени стрелковых дивизий, должен был сосредоточиться в районе Лиды. Но события на фронте обогнали задачи корпуса. До Лиды он не дошел и ввязался в оборонительные бои. Теснимый немцами, корпус отходил к Днепру. И недалеко от Гомеля, обходя боевые линии, Закутный попал под разрыв немецкого снаряда. Засыпанный землей и на короткое время потерявший сознание от удара по голове, Закутный не успел уйти в тыл и был взят в плен.

Убедившись в его антисталинских настроениях, немцы приняли его на службу в “Винету” - немецкую пропагандную организацию в Берлине.

С Закутным я встречался довольно часто. Иной раз, собрав партнеров, играли в преферанс. Постепенно у меня с ним установились дружеские отношения, он доверял мне полностью. Расспрашивал о делах эмигрантских, о Союзе, к которому он относился сдержанно, хотя и не отрицательно. Кое-какие идеи Союза он разделял полностью, особенно в земельном вопросе. По убеждениям он был ближе всего к бухаринцам, к былой своей партийности относился как к тяжелому недоразумению, хотя одно время был искренним последователем марксизма. Кое-что от марксизма продолжало жить в его сознании. Иногда мы крепко спорили, но всегда находили какие-то общие точки зрения, тем более, что по мере ознакомления с западом и русской эмиграцией, он отказывался от навязанных ему марксистских взглядов. В Союз я его не звал, ибо не видел у него стремления вступить в его ряды, видимо, дух Союза ему, как материалисту, не был понятен. Как военный, Закутный внимательно следил за ходом войны. Усевшись у карты, он посвящал меня в некоторые довоенные планы РККА, его спокойные и объективные анализы положения на фронте помогали и мне разобраться в обстановке тех дней. С горечью вспоминая пленение, Закутный сказал, что когда он очнулся и увидел около себя немецкого солдата, то потянулся за револьвером, чтобы застрелиться, но немец успел его обезоружить.

Однажды после раздумья он сказал мне: “Пограничное сражение проиграла политика, а не мы, генералы”. И это было несомненной правдой - 22 июня 1941 года черным пятном легло на и без того преступного “величайшего полководца всех времен и народов”. Это признали и советские историки после смерти Сталина. Дорого заплатили народы России за его преступления.

 

Глава VI
“ЗОНДЕРШТАБ”

До тех пор пока немцы продвигались в глубь России, пропагандная деятельность групп НТС на оккупированных территориях обходила немцев молчанием и была направлена преимущественно против сталинской диктатуры. Но после проигрыша немцами битвы на Курской дуге общая политическая обстановка изменилась радикально. Началось наступление советской армии почти на всем фронте, в стране и в армии царили патриотические настроения, с которыми и нужно было считаться.

Союзу пришлось изменить тактику в пропаганде: приветствуя победу над внешним врагом, Союз призывал русских людей в красноармейских шинелях не забывать о враге внутреннем, с которым тоже нужно было покончить. При отступлении немцев члены разбрасывали Союза листовки соответствующего содержания для прочтения наступающими советскими частями.

Наиболее смелые члены Союза оставались на местах, если им удавалось врасти в жизнь данного города и стать как бы незаметными, словно местными жителями. В укрытиях у них имелась литература НТС и кое-какие запасы для жизни уже под советской властью, вернувшейся в оставленные немцами города.

Было в начинаниях Союза и очень рискованное сотрудничество антинемецкими партизанскими отрядами, в среде которых были советские люди, сочувствовавшие идеям и целям Союза. Где кончался откровенный и искренний друг Союза и начинался агент советской власти, сказать было трудно. И чем ближе к Германии продвигался фронт, тем опаснее и рискованнее становилась деятельность членов Союза.

Между тем, как жестокое управление таких гитлеровских наместников, подобно Коху в Киеве и Кубе в Минске, так и победное шествие красной армии способствовали росту антинемецкого партизанского движения. Многочисленные и подчас неуловимые партизанские отряды подрывали железнодорожные пути, спускали под откос поезда, совершали налеты на тыловые учреждения. Хаос в тылу беспокоил немецкое командование, и оно было вынуждено организовать в Варшаве центральное управление по борьбе с партизанским движением, так называемый “Зондерштаб”.

“Зондерштаб” возглавил Регенау, майор немецкой службы, русский по рождению Б.А. Смысловский, после окончания войны известный как генерал Хольмстон. Регенау честно служил Гитлеру и пытался по-настоящему вести борьбу с партизанами. Его помощником по политической части стал член Совета НТС А.Э. Вюрглер. Но цели у них были разные: в противоположность Регенау, Вюрглер и члены Союза пытались направить партизан как против немцев, так и против советской власти.

У Регенау были свои верные люди, действительно боровшиеся партизанами. Наряду с ними, помимо Вюрглера, в “Зондерштаб” Союз послал ряд своих членов, среди них были К.А. Евреинов, И.И. Виноградов, Б.Б. Мартино и многие другие. “Зондерштаб” для членов Союза стал своего рода “бюро путешествий”. Они разъезжали по немецким тылам с официальными командировочными документами, “маршбефелями”. Некоторые одевались в офицерскую немецкую форму, и уже один их вид, даже без предъявления “маршбефелей”, открывал им путь в нужные Союзу места. Мне приходилось видеть некоторых из них, приезжавших в Берлин для докладов Исполнительному Бюро о ходе союзной работы. Хотя я был далек от всей этой “оператики”, тем не менее до меня доходили сведения о разногласиях между работниками “фронта” и руководством Союза. “Фронт” требовал резкого отталкивания от немцев, а руководство, естественно, считало это опасным. Оно пыталось сдерживать работников “фронта”, продолжая уповать на перемену немецкой политики на Востоке.

Но ни Сталинград, ни Курск, ни потеря большей части оккупированной русской территории не привели к сдвигам в уме одержимого фюрера.

Попытки членов Союза образовать свое внутреннее подполье в партизанских отрядах были сопряжены с большой опасностью, как со стороны чекистов, так и со стороны агентов Регенау. От своих людей Регенау, конечно, мало-помалу узнал об этой стороне деятельности членов НТС. И, ясное дело, во взаимоотношениях Регенау с Вюрглером начал нарастать кризис.

Ранней осенью Александр Эмильевич пригласил Байдалакова приехать в Варшаву для совещания и выработки соответствующей линии поведения. Члены Союза добыли Байдалакову пропуск на поездку в Варшаву и место в спальном вагоне. В том же вагоне ехал японский капитан Накагава, с которым у Байдалакова были связи в Берлине. В разговоре с Накагавой Байдалаков рассказал об участии членов Союза в деятельности “Зондерштаба” и о том, что они проводят в жизнь свою, независимую от Регенау линию. Этот разговор был подслушан немецкой агентурой, и сведения о нем были доставлены Регенау. К тому же оказалось, что со своей стороны Регенау организовал слежку за Вюрглером. В общем, для Вюрглера сложилось неприятное и опасное положение.

Посоветовавшись, Байдалаков и Вюрглер пришли к заключению, что Александр Эмильевич, как швейцарский подданный, должен как можно скорее уехать в Швейцарию.

Байдалаков хотел встретиться и с Регенау, но последний отказался от встречи с ним. Со своей стороны Регенау потребовал встречи с Байдалаковым в варшавской “Руссише Фертрауенштелле”, главой которой был Сергей Львович Войцеховский.

Встреча состоялась в кабинете Войцеховского. На ней, помимо Регенау, Байдалакова, Вюрглера и Войцеховского, присутствовали капитан немецкой контрразведки и агент Гестапо. Регенау поручил одному из своих сотрудников, В. А. Бондаровскому, огласить имевшиеся у него документы. Первым было прочитано письмо Виктора Федоровича Заприева, одного из ближайших берлинских сотрудников Байдалакова. Заприев писал о создании внутри “Зондерштаба” тайной организации НТС. Затем были оглашены записи агентов, следивших за Вюрглером, начиная с апреля 1943 года. Агенты доносили о тайных встречах Вюрглера с неизвестными людьми, не имевшими отношения к “Зондерштабу”. От Байдалакова я позже узнал, что эти люди принадлежали к тайной польской организации. Конечно, у Регенау были основания не доверять начальнику 3-го отдела “Зондерштаба” - А.Э. Вюрглеру.

По свидетельству Войцеховского, Вюрглер отверг предъявленные к нему обвинения. Что касается Байдалакова, то его обвинили в том, что он - английский агент, связанный с англичанами через Вюрглера и поляков. Байдалаков резко протестовал против такого обвинения. Выслушав его ответ, гестапист заявил, что ему не важно, чем занят Байдалаков в Берлине. Но Варшаву он должен покинуть немедленно и не встречаться больше с Вюрглером и его сотрудниками.

Пробыв короткое время под домашним арестом, Байдалаков поездом вернулся в Берлин, откуда “дал знать” Александру Эмильевичу о желательности его скорейшего отъезда в Швейцарию.

24 декабря 1943 года в комнате Байдалакова раздался телефонный звонок. Подняв трубку, он услышал тревожный голос E.И.Мамукова, приехавшего из Варшавы и звонившего с вокзала в Берлине. Мамуков сообщил: “Вчера средь бела дня на улице был убит наш Александр Эмильевич. Его нагнал неизвестный человек и убил его двумя выстрелами в затылок. Когда к месту происшествия подошел немецкий патруль, Вюрглер был уже мертв”.

Конечно, убийца обнаружен не был, да вряд ли его и искали.

Так оборвалась жизнь одного из лучших конспираторов НТС. Но и “Зондерштаб” не надолго пережил гибель Вюрглера. Он вскоре был распущен немецами, и члены Союза рассыпались кто куда. Сам Б.А. Смысловский-Регенау-Хольмстон был обвинен в том, что допустил проникновение советской агентуры в “Зондерштаб”. Он был арестован и посажен в Торнскую крепость.

По версии Байдалакова положение в Варшаве, со слов Вюрглера, сложилось так: Вейцеховский и Регенау оценили ту большую работу, которую проделали члены НТС через “Зондерштаб”. Им импонировала жертвенная и горячая молодежь, и “стало несомненным”, что они решили попытаться овладеть ценными молодыми кадрами, отрезав их от возглавления НТС, в своих монархических целях.

Трудно сейчас проверить все эти дела. И Байдалаков, и Войцеховский, и многие другие, имевшие отношение к “Зондерштабу”, покоятся на кладбищах. Так или иначе, но “Зондерштаб” вошел в историю НТС с трагическим для А.Э. Вюрглера концом.

 

Глава VII
Е.Р. ОСТРОВСКИЙ В БЕРЛИНЕ

Работой НТС на юге России руководил энергичный и смелый Е.И. Мамуков. К сожалению, он не оставил письменных воспоминаний о своей деятельности. Насколько представляю себе ее по отрывочным данным, на юге были лишь три города, в которых образовались крупные группы НТС: в Киеве, Одессе и Екатеринославе, переименованном большевиками в Днепропетровск. Впрочем, были попытки организовать группу НТС в Крыму, но там члены НТС встретили сопротивление людей знаменитого капитана Фосса, одного из воротил “Внутренней линии” РОВС-а, и дело не получило развития.

В конце августа 1941 года немцы взяли Днепропетровск. Среди немногочисленных представителей тамошней интеллигенции, оставшихся в городе после его эвакуации и отступления красной армии, оказался Евгений Романович Островский. Вскоре он был назначен немцами редактором местной газеты.

Некоторое время спустя из Берлина в Днепропетровск приехали инженер Миркович с женой Елизаветой Романовной. Эти два члена подпольного Берлинского отделения знакомились с людьми из местного населения с целью привлечения их к работе НТС. Среди привлеченных была Валентина Михайловна Шимановская, муж которой был сослан чекистами в концлагерь. Тогда же Е.Р. Миркович познакомилась с Островским. Но, по словам Е.И. Мамукова, ни она, ни ее муж не посвятили Островского в то, что они состоят в НТС.

Одним из первых русских эмигрантов, посетивших Днепропетровск после занятия его немцами, был Николай Февр, разъездной корреспондент берлинского “Нового Слова”. Он познакомился с Островским и очень тепло писал о нем в газете после встреч в домике на Нагорной улице. Между ними установились дружеские отношения, и, если не ошибаюсь, Островский присылал корреспонденции, печатавшиеся в “Новом Слове” под псевдонимом.

В начале июня 1943 года в Днепропетровск прибыл Мамуков. В.М. Шимановская посоветовала Мамукову познакомиться с Островским. Знакомство состоялось, а во время второй встречи Мамуков рассказал Островскому о себе, о целях приезда в Днепропетровск и о своих планах организации подполья НТС. Вторая встреча закончилась приемом Островского в НТС. По советам Шимановской и Островского Мамуков познакомился с рядом лиц как в Днепропетровске, так и в Кривом Роге и других украинских городах.

Тесня немцев, красная армия заняла Днепропетровск 25 октября 1943 года. Какое-то число местных жителей заблаговременно эвакуировалось из города, среди них был и Е.Р. Островский.

Вскоре Островский появился в Берлине. Знакомство с Февром привело его в состав редакции “Нового Слова”, а хвалебные отзывы Мамукова - на верхи берлинского подполья НТС.

Однажды я вышел из корректорской будки, чтобы что-то сказать ручным наборщикам, и неожиданно для себя увидел незнакомого человека, стоявшего около одной из наборных касс. Меня поразило его лицо: насупившись, он смотрел сквозь очки словно невидящими глазами, и было очевидно, что он тяжело и сосредоточенно о чем-то размышлял. Одутловатое лицо, мрачный вид и какие-то излучавшиеся им неприятные флюиды произвели на меня крайне неблагоприятное впечатление. Он стоял довольно долго, никого и ничего не замечая. Затем вышел из наборного цеха и куда-то ушел. Я спросил одного из наборщиков, кто это? Наборщик ответил, что фамилии его он не знает, но ему сказали, что это новый секретарь редакции “Нового Слова” и что теперь он будет выпускать газету. Действительно, накануне выхода номера незнакомец появился в наборной и начал с метранпажем верстать номер.

Дня через три ко мне в корректорскую заглянул С.П. Рождественский. По простоте сердечной он обычно с восторгом отзывался о “новых кадрах”, вступивших в ряды НТС. Не менее восторженно рассказал мне и о новом секретаре и “нашем крупном работнике”, прибывшем с Востока. Незнакомец, которого я увидел ранее за кассой, оказался Е.Р. Островским. Прошло еще немного времени, и Островский пришел познакомиться со мной. На этот раз он был в лучшем настроении и даже приветлив. Но и после короткого разговора у меня не развеялось первое впечатление. Казалось бы, зная, что я член НТС, он мог бы рассказать хотя бы вкратце о себе и своем прошлом. Но не тут-то было: он так и остался застегнутым на все пуговицы.

Несмотря на старания милейшего доктора Сергеева, с моей язвой в желудке ему справиться не удалось.

- Знаете, - сказал Николай Митрофанович, - я исчерпал свои средства. Но тут в Берлине проживает большой специалист по болезням пищеварительного тракта, в своем роде знаменитость, профессор Гуленко. Если он не поможет, то искать больше некого.

Не мешкая, я отправился к профессору Гуленко. Жил он в одном из домов хорошо мне знакомой Уландштрассе. Если не изменяет память, то работал Гуленко в престижном Кайзер-Вильгельм-институте.

Осмотрев меня, этот милый и такой простой в обращении с людьми профессор сказал мне:

- Если не принять мер, то конца войны Вы не переживете, а конец будет ужасным. Но я поставлю Вас на ноги. Диету, конечно, соблюдайте. Но главное лечение - уколы вытяжками из семенных желез молодых бычков. Словом, гормоны.

Профессор сам сделал первый укол и научил меня делать уколы самостоятельно. Мало-помалу я начал крепнуть, мое здоровье было уже заметно лучше в начале 1944 года.

В 1942 году авиация западных союзников приступила к бомбардировкам городов Германии. Поначалу налеты совершались на западно-германские города, заводы Рура и Гамбург. А в 1943 году, удлинив радиус действий, союзная авиация нанесла сильные удары и по столице Германии. Уже в марте Берлин почувствовал на себе мощь противника. Вой сирен призывал жителей к укрытию в бункерах и подвалах домов, превращенных в бомбоубежища. Теперь Жемчужников и я тоже спускались вниз под защиту не очень надежного бомбоубежища.

Осенью налеты на Берлин стали более частыми и массированными. Запомнилась ночь с 19 на 20 ноября. Союзные бомбардировщики сбросили множество фугасных и зажигательных бомб. Стоявший у выхода из бомбоубежища старик из противовоздушной обороны сказал нам, наблюдавшим в полуоткрытую дверь за ходом бомбардировки, что несколько зажигательных бомб упало на крышу нашего дома. Не долго думая, Жемчужников и я поднялись на крышу. Нам подавали воду и песок наверх женщины и старики: молодых в доме не было, их забрали в армию. К счастью, зажигательных бомб было не очень много, и мы быстро справились с пожаром, впрочем, все же повредившим крышу и часть чердака.

Берлин в эту ночь превратился во множество костров. Горели целые кварталы, вероятно, были и погибшие люди, хотя об этом мы точно не знали. Жители нашего дома были встревожены, но паники не было: поразительна была немецкая дисциплина! Немедленно взялись за уборку мусора и обгорелых балок, и к утру около дома был полный порядок и чистота.

В эту ночь больше пострадали западные кварталы Берлина. Дом на Нюрнбергерштрассе, в котором жили Байдалаков и Вергун, был разрушен, но сами они не пострадали. Бездомные, они нашли убежище в просторной квартире Михаила Вячеславовича Геккера на улице Унтер-ден-Айхен. Благодаря просторам этой квартиры, центр Союза превратился в своего рода штаб: тут жили члены Союза В.В. Дерюгин, женатый на дочери Геккера Галине Михайловне, потерявший свою комнату казначей Исполнительного Бюро В.Ф. Заприев, Г.П. Шютц и еще кто-то. Дом на Унтер-ден-Айхен был недалеко от станции городской железной дороги “Ботанишер Гартен”, здесь выходили из поездов члены Союза, приезжавшие в центр по делам. Хозяйкой дома была Мария Евгеньевна Геккер, урожденная Бонафеде. В свободное от дел время играли в карты, а по сигналу воздушной тревоги спускались в бомбоубежище. Немецкая фамилия Геккеров выручала родственников из беды. В один прекрасный день сюда приехал из лагеря военнопленных племянник Марии Евгеньевны Гога Бонафеде. А из оставленного немцами Орла прибыла троюродная сестра Марии Евгеньевны Ксения Николаевна Бонафеде, моя будущая жена. Впрочем, тогда еще не было никаких матримониальных намерений, мы просто понравились друг другу. А сюда, в центр, я приезжал лишь изредка, ибо особых дел по Союзу у меня было мало.

В этом месте по-новому наладилась деятельность центра Союза, но не очень надолго.

[Главы 1-3] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 8]