 |
 |
|
| Главная | Документы | История | Съезды | Резолюции | Кадры |
| Солидаризм | Библиотека | "За Россию" | Обновления | Архив | Контакты |
Главы 8-10 | Часть 3 | Б.Прянишников. Новопоколенцы
[Главы 4-7] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 11]
Глава VIII
УДАР ПО СОЮЗУ
Наступивший 1944 год не сулил Гитлеру и его генералам ничего хорошего. Хотя Германия и обладала еще немалой силой для ведения войны, тем не менее было ясно, что поражение не за горами. На 3ападе немцы готовились к отражению десанта американцев и англичан, на Востоке красная армия гнала немцев обратно “нах Фатерланд”.
Члены Союза на Востоке оказались в затруднительном положении. Нужно было усиливать антинемецкие ноты в пропаганде и одновременно твердить о необходимиости свержения советской власти. Конечно, деятельность членов Союза попадала в поле зрения Гестапо, тем более, что и в его среду проникли на занятых территориях агенты НКВД, НТС никак не жаловавшие. Еще в 1942 году К.Д. Beргун отдавал себе отчет в опасной игре Союза, а теперь положение становилось особенно опасным. И случилось то, что давно предполагалось - удар Гестапо по Союзу.
Летом 1944 года на еще занимаемых немцами русских землях Гестапо приступило к массовым арестам членов Союза. Сотни членов, главным образом из недавно вступивших в Союз подсоветских людей, были арестованы и брошены в тюрьмы в Минске, Орше, Полоцке, Борисове, Барановичах, Слониме и других городах. Аресты распространились на польское “Генерал-губернаторство” и вскоре докатились до Берлина.
Рано утром 24 июня в квартире Геккеров раздался звонок. Геккер отворил дверь людям, сказавшим, что они из криминальной полиции. В действительности то были агенты Гестапо с ордером на обыск и арест Геккера и Байдалакова. Разрешив им побриться и одеться, гестаписты отвезли их в подвал сгоревшей богадельни, ранее принадлежавшей разрушенной синагоге на Гроссгамбургерштрассе № 26. Подвал богадельни был превращен в арестный дом, тут у арестованных сняли отпечатки пальцев и затем отвели в камеру, где уже находились десятки арестованных в Берлине членов НТС. Трудно сейчас вспомнить имена всех арестованных, их было немало.
Начались допросы. Среди следователей были не только немцы, русским языком не владевшие, но и их русские помощники, допрашивавшие с особым чекистским пристрастием. Один из них, некий Вадим Вячеславович Майковский, бывший при немцах в Киеве начальником криминальной полиции. Видимо, в Киеве он остался не случайно и работал у немцев “по специальности”. Впрочем, кончил он плохо: в конце войны он был убит немцами.
В дни, когда Гестапо охотилось за членами Союза в Берлине, я находился в Бад-Киссингене. Лечивший меня профессор Гуленко устроил мне поездку в санаторий этого прославленного водолечебного курорта. У меня была хорошая комната и отличный диетный стол. Местный врач, в соответствии с указаниями профессора Гуленко, прописал мне воды источников и горячие водолечебные ванны, после которых опытный массажист долго и усердно меня массировал. В свободное время я гулял, не раз добирался до русской православной церкви, выстроенной задолго до Первой мировой войны для состоятельных русских людей, приезжавших сюда лечиться. Бад-Киссинген показался мне райским уголком по сравнению с Берлином, где почти ежедневно раздавался вой сирен, предупреждавших об очередных налетах союзной авиации. За табльдотом собиралась приличная и в среднем симпатичная немецкая публика. О войне старались не говорить, но и вообще вели себя сдержанно. Тем не менее чувствовалось, что эти люди не принадлежали к среде, симпатизировавшей фюреру.
Покой моих первых дней в Бад-Киссингене был нарушен известиями об арестах членов НТС. Уезжая из Берлина, я дал адрес моему приятелю, члену Парижского отделения Степану Яковлевичу Шабрацкому. Этот милый и добрейшей души человек, ласково прозванный нашими парижанами дядя Степа, в осторожных выражениях сообщил об ударе по Союзу. Из его письма все же было ясно, что далеко не все члены Союза в Берлине попали за решетку. За себя я не беспокоился: у меня был манчьжурский паспорт, к тому же из-за болезни я не мог особенно “мозолить глаза” людям из Гестапо. Но было боязно за арестованных и за все наше дело “третьей силы”. Было ясно, что сложилось опасное положение, угрожавшее жизни членов Союза.
Вернувшись в Берлин окрепшим и посвежевшим, я на месте узнал кое-какие подробности свалившихся на Союз репрессий. Какими соображениями руководствовалось Гестапо, приступая к арестам членов Союза, понять не совсем легко. Так, в первые дни не был арестован В.Д. Поремский. Но он, вместо того, чтобы возглавить еще не арестованных членов, два дня бегал по разным учреждениям в Берлине, что-то объясняя и требуя освобождения арестованных. При этом заявлял, что если не выпустите арестованных, “то арестуйте и меня”. Конечно, гестаписты сразу же решили, что следует посадить за решетку и добровольно отдающегося Поремского, как занимавшего видное положение в руководящем слое Союза.
Меня удивила эта горделивая и самонадеянная поза Поремского. Но, увы, некая заносчивость и необоснованная вера в собственную неотразимость были чертами характера Поремского. Одно дело было любоваться эффектом своих речей на собраниях в Париже и совсем другое - самому явиться к властям и Гестапо. На третий день он очутился среди арестованных в подвале на Гроссгамбургерштрассе, удивив их этим глупым “подвигом”.
8 июля арестованных членов НТС вызвали с вещами из подвала, выстроили во дворе и под сильным конвоем повезли в “черных воронах” на вокзал. Поездка была недалекой - всего-навсего в знаменитый немецкий концлагерь Заксенхаузен, около городка Ораниенбурга. Вместо штатского платья арестованным выдали концлагерную одежду, обстригли их и провели через карантин. Началась подчас жуткая жизнь заключенных. Среди них - Николай Федорович Шютц, много потрудившийся в Киеве, чета Одинцов и мой милейший врач Николай Митрофанович Сергеев, возглавлявший всю большую группу Союза в Берлине. На нарах доктор Сергеев лежал рядом с Байдалаковым. Он жаловался на плохое самочувствие: у него, из-за натертости ноги, началось заражение крови. Байдалакову удалось уговорить тюремщиков перевести Сергеева в лазарет, где он спустя два дня скончался. Была ли его смерть естественной, или ему “помогли” умереть, так и осталось неизвестно. Смерть Николая Митрофановича глубоко опечалила меня: не только потому, что он был моим врачом, а главное потому, что он был прекрасным человеком и носителем союзного духа, смелым, жертвенным, идейным. Его смерть оплакивали и несчастные “осты”, согретые его участием в их судьбе и бесплатно у него лечившиеся.
У Союза была хорошо разработанная система “запасных центров”, вступавших в действие в случае арестов членов Исполнительного Бюро. После арестов Байдалакова, Вергуна и других, в действие вступил первый запасный центр - Г.С. Околович и М.Л. Ольгский. Известие об арестах в Берлине застало их в городке Берг под Веной, куда они эвакуировались из Белоруссии как служащие строительной фирмы “Эрбауэр”, организованной инженером И.И. Виноградовым, видным членом Польского отдела НТС, и инженером К.В. Болдыревым. Эта фирма укрывала под благовидным предлогом членов НТС и их работу.
Околович и Ольгский поспешили в Берлин. Насколько помню, Ольгский рассказывал мне, что уже в поезде они заметили слежку за собой. 13 августа их и Островского арестовали и отправили в тюрьму при Полицай-Президиуме на Александерплац. Тут их допрашивали два немца и один русский, обвиняя их в антинемецкой деятельности, в использовании служебных мест для целей НТС (что было верно) и прочих грехах, таких, как подделка “маршбефелей”, и иных.
Незадолго до ареста первого запасного центра в редакции “Нового Слова” появились агенты Гестапо, приступившие к обыскам и допросам ее членов. Ко мне в корректорскую будку спустился сверху Островский, обеими руками державший что-то завернутое в большой лист газетной бумаги. Он просил меня принять содержимое на время обыска в редакции и сразу же вернулся в редакцию. Осторожно, стараясь не привлечь внимания моего коллеги-немца, я отвернул край пакета и был несказанно удивлен: в нем лежали аккуратно перевязанные толстые пачки немецких кредиток достоинством в 20 и 50 марок. В эту минуту я предполагал, что это деньги союзной кассы, но удивляло то, что их было так много. Союзная касса никогда не была особенно богатой, составлялась она на доброхотные пожертвования, иной раз на занятых немцами русских землях в нее попадали царские золотые десятки и пятерки.
Вскоре в корректорскую опять пришел Островский. Я хотел было спросить его, что это за деньги, но он быстро забрал пакет и унес в редакцию. Много позже я спросил Виктора Федоровича Заприева, тогда казначея Исполнительного Бюро, были ли это деньги союзной кассы? Он ответил отрицательно. Я и понял тогда, что то был личный капитал Островского.
Союзная касса пополнялась не только пожертвованиями. Как мне писал Михаил Дмитриевич Одинец, в конце 1943 года Байдалаков предложил ему вести финансовую часть. Работа на Востоке требовала много денег. Зная, что члены Союза, ездившие из Германии во Францию и обратно в Германию, занимались торговлей на черном рынке, Одинец предложил Байдалакову, так сказать, “узаконить” операции черного рынка, взимая 10 процентов с прибыли каждого участника. Байдалаков согласился. Но вскоре Одинец узнал, что многое делается не так, особенно в “операциях” проживавшего в Париже Якубовского. Поэтому в начале 1944 года Одинец отказался от заведования финансовой частью.
Аресты членов НТС бросили мрачную тень на В.М. Деспотули, главного редактора “Нового Слова”. Большинство редакции было представлено членами НТС. Его связи с центром Союза также не были секретом для Гестапо. И когда было арестовано руководство НТС и многие его члены, то власти отобрали газету у Деспотули, и если не изменяет память, то некоторое время он сидел под домашним арестом, а в это же время в концлагерь попали по меньшей мере два члена редакции: Е.Р. Островский и С.П. Рождественский. Но не были арестованы С.А. Левицкий и С.В. Иегулов.
Главным редактором немцы назначили помощника Деспотули, Рышкова, более известного под псевдонимом Евгения Тарусского. Белый офицер, участник гражданской войны, одно время работавший шофером такси в Париже, Тарусский был замкнутым в себе человеком, отличавшимся трудолюбием и почему-то чаще всего грустным выражением лица. Конец войны застал его в казачьем стане в Австрии. Когда англичане выдавали казаков Сталину, Тарусский застрелился. А сколько подобных трагедий было в те дни!?
В то время, когда гестаписты арестовывали Геккера и Байдалакова, проживавший в квартире Геккеров В.Ф. Заприев был в отъезде по делам Союза. К нему, как одному из ближайших помощников Байдалакова, Гестапо относилось с большим интересом. Вернувшись из поездки, Заприев не предавался иллюзиям, он знал, что вскоре придут и за ним. Так и случилось: в ясный летний день в квартиру Геккеров позвонили. Заприев в этот момент находился в подвальном помещении, где были его чемоданы с одеждой и личными вещами, а пиджак с документами и деньгами висел на спинке стула в комнате, в которой жили Байдалаков, сам Заприев и зять Геккеров Владимир Владимирович Дерюгин. Услышав звонок, Заприев сообразил, что это могут быть агенты Гестапо и остался в подвале. Тем временем агенты занялись обыском и допросили Марию Евгеньевну Геккер, которая только что вернулась со своей кузиной К.Н. Бонафеде из Праги, куда она отвезла дочерей Галю с внучкой Маей и Наташу, спасая их от берлинских бомбардировок. Заметив пиджак Заприева, Мария Евгеньевна украдкой от гестапистов перенесла его в соседнюю комнату с окном во двор, где сидела К.Н. Бонафеде, и сказала ей: “Спрячь!”
Один из гестапистов спросил Марию Евгеньевну, держа в руках обнаруженное на письменном столе незаконченное письмо Заприева:
- Знаете ли вы этого человека?
- Да, изредка встречала его.
- А когда вы его видели в последний раз?
- До моей поездки в Прагу.
Удовлетворенный ответом, гестапист возобновил обыск в комнате. А в это время, в комнату, где была К.Н. Бонафеде, вошел Володя Дерюгин и тихо сказал ей:
- Сейчас под окно подойдет Заприев, и Вы ему сбросите его пиджак.
Заприев уже ожидал под окном. Взволнованный, он быстро подхватил выброшенный пиджак, надел его, сел на свой велосипед, хранившийся в подвале, и укатил.
Не застав Заприева, гестаписты арестовали В.В. Дерюгина, М.Е. Геккер и Гогу Бонафеде. Впрочем, М.Е. Геккер и Гога Бонафеде были отпущены домой.
А у Заприева началось состязание с Гестапо. Смелый и находчивый, с запасом продовольственных карточек, он носился сперва по Берлину, даже бывал в квартире Геккеров. Иной раз он звонил мне по телефону, и я сообщал ему эзоповским языком интересовавшие его новости. Затем он исчез из Берлина. Как позже я узнал, он уехал в Гамбург и там, как болгарский подданный, укрылся в консульстве. На улицу он выходил не часто, Гестапо потеряло его следы. Вероятно, в консульстве он мог бы отсидеться до окончания войны. Но не тут-то было. Во время очередного допроса Г.С. Околович указал гестапистам возможное место, в котором укрывался Заприев. И в один сентябрьский день агенты Гестапо обнаружили его в Гамбурге и привезли в Берлин. Свой более чем некрасивый поступок Околович объяснил желанием оградить от арестов еще находившихся на свободе, менее заметных членов Союза.
К арестам членов НТС приложил руку давнишний советский агент Игорь Владимирович Завадский-Краснопольский. Арестованный гестапистами в Париже как советский агент, Завадский-Краснопольский одно время сидел в парижском застенке. Расследованием его дел ведал Иосиф Дедио, следователь Гестапо, который летом 1944 года допрашивал Байдалакова и других членов НТС.
Завадский-Краснопольский после отсидки в Париже коротко побывал и в Заксенхаузене. В январе 1944 года он был освобожден и принят на службу в 4-й отдел Главного управления государственной безопасности с заданием наблюдать за политическими настроениями в лагерях “остов”. А в этих лагерях члены НТС вели пропагандную работу, отнюдь не совпадавшую с интересами нацистов. Завадский и доносил соответственно, указывая не только на антинемецкие настроения, но и обвинял руководство НТС в том, что оно руководило “просоветским политическо-криминальным комплексом”: а) школой для бургомистров восточных областей в Вустрау, б) школой для полицейского персонала восточных областей в Бернау и в) пропагандной школой РОА в Дабендорфе.
Такого рода клеветнические обвинения были, конечно, на пользу советам. Злостные наветы не раз приводили к трагическим последствиям. Так, в каком-то концлагере погиб Василий Федорович Сметанин, однорукий бывший председатель Марсельского отделения НТС, смело работавший в лагерях “остов”. А за Сметаниным было славное прошлое, его гибель очень опечалила меня.
После ареста первого запасного центра в действие вступил второй, его возглавлял Е.И. Мамуков. Не знаю, кто, кроме него, был в его составе. Оставшиеся на свободе члены Союза, по мере сил и возможностей, продолжали свою деятельность под руководством Мамукова. А сам Мамуков доставил Гестапо множество хлопот, его искали всюду, но до конца войны он остался неуловим.
Однажды раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и по голосу узнал, что то был Евстафий Игнатьевич. Говорили коротко, условились о встрече в пивной на Александерплац. Войдя в пивную, я был изумлен - Евстафий сидел за столом с кружкой пива, одетый в форму капитана немецкой армии. Давно не видавшись, мы были рады нашей встрече. Я спросил его, почему он избрал место встречи на площади, где помещался охотившийся за ним берлинский Полицай-Президиум? Хитро улыбнувшись, Мамуков ответил: “Ну, разве они могут подумать, что я сижу рядом и разговариваю с Вами!” В самом деле, выход из положения был наилучшим. Мы обсудили положение дел в Берлине, наметили очередные задачи, думали о том, как помочь нашим друзьям, томящимся в тюрьмах и концлагерях. С сожалением расставались, я пожелал ему ускользнуть от протянувшихся к нему лап Гестапо. Так, разъезжая от одной группы Союза к другой, “капитан” Мамуков носился по всей Германии.
Погоня гестапистов за Мамуковым началась еще весной 1944 года, когда он приехал в Одессу, где во время румынской оккупации была организована довольно большая группа Союза из местных жителей. Сюда же во время отступления немцев прибыли другие члены Союза, работавшие на юге России: С.М. Голубов, О. Широбоков. Ю. Изместьев, О. Поляков, Пианков, Б. Фомин и другие. С их прибытием подполье действовало более энергично, печатая и размножая листовки с призывами создавать “третью силу” - против немцев и против большевиков. Но вскоре в Одессе появились “потешные” капитана Фосса, работавшие на Гестапо. Разнюхав о деятельности членов НТС в Одессе, “потешные”, которых члены Союза называли “легавыми”, доносили немцам и румынам о деятельности членов Союза и подкрепляли доносы листовками.
Весной 1944 года, незадолго до занятия Одессы войсками красной армии, капитан, сотрудник румынской Сигуранцы, говоривший по-русски и симпатизировавший работе НТС, предупредил через Пианкова, Мамукова и Голубова о предстоявших им арестах. Оба вовремя исчезли из Одессы. Но если в дальнейшем Мамукову удалось избежать посадки в концлагерь, то Голубову не повезло. Благополучно проехав через Львов, Голубов прибыл в Краков. Тут ночью он и Алик Шермазанов были арестованы агентами Гестапо. Голубову пришлось пройти через две следственных тюрьмы и семь колнцлагерей! В концлагере Гросс-Розен он случайно встретился с членом Союза Русаковым, о нем после войны вестей не было, вероятно, он погиб. По пути в Гросс-Розен, длившемся четыре дня в заколоченных вагонах для перевозки скота, без воды, пищи и свежего воздуха, Алик Шермазанов сошел с ума и, вероятно, погиб - о нем вестей больше не было. Побывал Голубов и в Заксенхаузене, встречался с погибшим там доктором Сергеевым. Его седьмым концлагерем был Гузен-Цвай: тут его освободила танковая часть армии генерала Паттона 5 мая 1945 года. Спасли американцы также и А.Н. Неймирока, томившегося в знаменитом Дахау.
Итак, путь “третьей силы” не был усыпан розами. Сколько членов Союза погибло на этом пути, я не знаю. Лишь общими словами о числе погибших отделывалось руководство НТС после окончания войны. Допускаю, что оно и не могло назвать точной цифры, многое и до сих пор осталось покрытым жуткой тайной.
Глава IX
КОНР
Был серенький октябрьский день, моросил дождик, затянутое тучами небо обещало, что сегодня налета союзной авиации не будет. Как обычно, я сидел в корректорской будке и правил гранки очередного номера “Нового Слова”. Вошел кто-то, не помню, и сказал: “Вас наверху в редакции ожидает генерал Закутный”.
Удивленный, я поспешил в редакцию. В одной из комнат сидел Дмитрий Ефимович. Кроме нас, в комнате никого не было. Поздоровались, и сразу же Закутный изложил цель своего визита в редакцию. По памяти восстанавливаю эту нашу беседу.
- Знаете ли вы последние новости о Власове? - спросил Закутный.
- Нет, не знаю.
- Как будто у немцев в голове началось просветление. По крайней мере у Гиммлера. Он виделся с Власовым и договорился о создании Комитета Освобождения Народов России и организации нашей Русской Освободительной Армии.
- Поразительно! - ответил я. - Ну, а как насчет самого Гитлера? Ведь о нем говорят, что после покушения 20 июля он стал еще более озлобленным и неуравновешенным?
- Сказать ничего не могу. Может быть, делают без его ведома и представляют как очередное пропагандное предприятие. Во всяком случае, у нас открылись новые возможности борьбы со Сталиным.
- Да, но не слишком ли поздно? На что сейчас могут рассчитывать немцы, ведь с двух сторон они сжаты клещами союзников и красной армией?
- Видите ли, Андрей Степанович, они рассчитывают продержаться до лета. Грозятся какими-то готовящимися новыми видами вооружения. Рассчитывают также и на разлад между Сталиным и западными союзниками. Они-то хорошо понимают неестественность союза капиталистического Запада с базой мировой революции и хотят на этом сыграть.
- Знаете, ведь я ежедневно внимательно слежу за событиями. Слушаю радиостанции Лондона по-французски, швейцарское радио Лозанны, ну, и московское радио. И у меня впечатление, что этот союз крепче, чем думают немцы. И Запад, и Сталин требуют от немцев безоговорочной капитуляции.
- Поживем - увидим. Положение наше, конечно, не из легких. Но попытка - не пытка. Да другого выхода у нас и нет.
- Хорошо, пусть немцы действительно предоставят нам те возможности, какие нам нужны. А нужны нам свободные руки и сотни тысяч готовых к борьбе с коммунистами солдат и офицеров.
- Правильно. А пока что они нам разрешают организовать Комитет Освобождения Народов России и приступить к формированию первых трех дивизий. Впрочем, с вооружением и снаряжением будет не слишком хорошо, немцам уже самим многого не хватает. Андрей Андреевич уже организовал Президиум КОНР, в него вошли: генералы Трухин, Жиленков, Малышкин, профессор Руднев и я. Организуется управление Комитета. Пропаганду и все связанные с ней школы, такие как в Дабендорфе, Власов поручил Жиленкову, он ведь из политических работников в прошлом. Меня он назначил начальником Гражданского управления, и мне нужны помощники. Вот и прошу Вас войти в Комитет членом и стать моим советником по делам наших “остов” и вообще эмиграции. А эмиграцию Вы, конечно, знаете лучше меня. Желательно привлечь из нее полезных людей.
Предложение Закутного застало меня врасплох. Взволнованный, я все же не замедлил с ответом:
- Благодарю Вас, считаю делом чести быть полезным Русскому Освободительному Движению, согласен войти в Комитет и работать с Вами.
- Вот, и хорошо. Знал, что не откажетесь. Недаром мы много раз встречались, играли в карты, толковали на всякие военные и политические темы.
- Только мне хочется сразу же высказать мои сомнения. Немцам я по-прежнему не верю. С другой стороны, побеждающий Сталин, в случае больших успехов нашей пропаганды, располагает и политическими резервами. Если его воздушный шар начнет снижаться, то сможет выбросить кое-какой балласт. Например, обещать роспуск колхозов и разные свободы.
- Ну, тут мы поборемся. Проект нашего Манифеста настолько широк, что обещаниями Сталина массы не удовлетворятся. Вот и сейчас свежие военнопленные красноармейцы легко воспринимают пропаганду Дабендорфа.
- А я не знал, что готовится Манифест. Это очень и очень нужно. Мне думается, что немедленно после официального объявления о целях КОНР следует завязать тайные отношения с западными союзниками. В случае неудачи нам нужно спасти всё и всех, кого и что можно, опершись на Запад. А без их согласия и поддержки будет беда.
- Да, и это нужно предвидеть. Но связь с Западом - дело очень трудное. Немцы следят за каждым шагом Андрея Андреевича и не слишком доверяют ему. И понятно - он мужественно и твердо отстаивает наши интересы.
- Еще вопрос, Дмитрий Ефимович. А мой манчьжурский паспорт не будет помехой для вступления в Комитет?
- Конечно, нет. Тот, кому надлежит знать, кто Вы, - знает. Думаю, что и со стороны немцев возражений нет.
На этом мы расстались. Генерал отправился по своим делам, а я вернулся в корректорскую будку.
Вскоре наверху в редакции произошли перемены. “Новое Слово” приказало долго жить, на его месте возникла газета ОДНР “Воля Народа” - орган Власовского движения. Главным редактором стал генерал Георгий Николаевич Жиленков, фактически же редактором - мой коллега по “Льдине” и “За Россию” Александр Степанович Казанцев. Он зашел ко мне в будку и просил вступить в редакционную коллегию. Я сказал, что если будет согласие со стороны генерала Закутного, то смогу войти в редакцию новой газеты. Но Закутный согласился лишь на мое временное участие в выпуске первых номеров газеты.
Александр Степанович рассказал, что составить редакцию не трудно, журналистов из Советского Союза достаточно. Но многие из них скомпрометировали себя прогитлеровскими статьями настолько, что допустить их в редакцию никак нельзя. Таково мнение Власова и Жиленкова, с чем я был тоже согласен. Словом, с Казанцевым я договорился о моем участии в редакции первых двух-трех номеров.
Прошло еще несколько дней, и 12 ноября было устроено первое заседание КОНР. Состоялось оно в Далеме, в небольшом зале дома, в котором помещался штаб генерала Трухина. Незадолго до заседания кооптированные в КОНР члены представлялись А.А. Власову. Видел я его лично впервые, хотя знал о нем еще во время моего пребывания в Бухаресте. Встретил он меня очень дружески, беседа была короткой, но оба мы расположились друг ко другу. Меня поразили его высокая фигура, ум, воля и умение просто обращаться с людьми. Несомненно, А.А. Власов был человеком незаурядным. Он был не только талантливый полководец, но и нужный Освободительному Движению политический вождь, прекрасно знавший, что в данный момент было нужно России. Таким он выступил на заседании, когда был прочитан Манифест ОДНР. Особых вопросов и обсуждения Манифест не вызвал, в нем главные положения были составлены просто и ясно. Без возражений пленум КОНР одобрил Манифест.
Текст Манифеста был сдан в набор, гранки поступили в мою корректорскую будку. Когда весь первый номер “Воли Народа” был откорректирован, я заявил заведующему типографией Фогельзангу о моем переходе на другую работу. Фогельзанг возмутился и не хотел отпускать меня. Я сказал об этом Казанцеву и Закутному, и на следующий день Фогельзанг пожал мне руку и сказал: “Аллее гуте, майн герр”.
Мое согласие стать членом КОНР вызвало неожиданные мною последствия, остро врезавшиеся в память.
В одном из домов западного Берлина, не помню названия улицы, проживала чета Алексеевых, членов Союза из Парижского отделения. Я изредка бывал у них, люди они были общительные, подчас рассказывали кое-что интересное, особенно жена Сергея Сергеевича Алла Феликсовна. Так вот, после моего согласия она мне сказала, что со мною хотел бы встретиться один человек, мною интересующийся.
- А кто он? - спросил я.
- Это майор Александр Степанович Чекалов. До войны он служил в пограничной охране, а теперь примкнул к Власову.
- Ну, знаете, меня он не интересует. О чем мне говорить с чекистом, да еще в майорском чине! Если Вы находите знакомство с ним интересным, это Ваше дело, но меня от этого, пожалуйста, избавьте.
Прошло несколько дней, по какому-то делу я должен был зайти к Алексеевым. Как всегда, Алла Феликсовна была приветлива, но, вопреки моему нежеланию встречаться с Чекаловым, неожиданно для меня сказала:
- А сейчас придет Александр Степанович, не сердитесь, он очень хочет Вас видеть.
И, действительно, не прошло и двух минут, как в комнату вошел человек чуть выше среднего роста, хорошего телосложения, с приятной улыбкой на лице. Было очевидно, что свидание было подстроено Аллой.
Представившись, он выразил свое удовлетворение встречей и знакомством. Я насторожился и предоставил ему инициативу разговора. Впрочем, разговор и в самом деле оказался интересным.
- Как помощник начальника Отдела Безопасности РОА, я должен побеседовать с Вами, кое-что спросить у Вас, ведь вы - член КОНР.
- Да, я член КОНР, но при чем здесь Вы и Ваши вопросы? Он продолжал настаивать и повел разговор в стиле типичного допроса, выработанного чекистской практикой.
- Знаете, - сказал я, - Вы разговариваете со мною так, словно я арестованный.
- Ах, простите, ну, это вышло так, знаете, привычка...
- Так вот, прекратим разговор на тему о моей личности. Меня знают генералы РОА, члены Президиума КОНР, и ваш допрос совершенно неуместен, даже если Вас послало Ваше непосредственное начальство, с которым я, кстати, и не знаком.
Чекалов несколько смутился, разговор дальше не клеился, но неожиданно для меня мой собеседник заговорил о своей прошлой службе на границе.
- Конечно, границу мы держали под тщательным надзором. Все у нас было хорошо продумано и устроено. Иной раз сидишь, и вдруг приходят и доносят: а завтра границу будут переходить диверсанты. Знаете, ведь жалко было молодых людей. Ловили мы их запросто. Ну, подумайте, это против такой силы!
Когда он произнес последние слова, с силой же подчеркнутые, у меня по спине пробежали мурашки. Ведь говорил-то Чекалов именно о членах НТСНП, моих единомышленниках, попадавших в ловушку НКВД! Страшно стало за них, скольких они поймали при переходе границы. Вставал во весь рост и вопрос об источниках осведомленности НКВД: были ли то какие-то поляки, или русские, или притаившиеся около центра НТСНП шпионы?
Похваставшись чекистскими силой и умением, Чекалов, однако, предпочел не входить в подробности пограничной охоты за членами Союза. Я не спрашивал, ибо и так было достаточно ясно о знаменитой “границе на замке”. И об осведомителях, и о неизвестных предателях.
Глава Х
ПРАЖСКИЙ МАНИФЕСТ
Поздно вечером 13 ноября члены КОНР выехали из Берлина в Прагу. Поезд тащился медленно, долго стоял в Дрездене. В старом разболтанном вагоне третьего класса было темно и неуютно, и думалось: неужели по такому торжественному случаю, как провозглашение Манифеста ОДНР, немцы не могли предоставить членам КОНР вагон получше? Уже эта такая характерная деталь говорила о пренебрежительном отношении немцев к Власовскому движению. Ехавшие в Прагу члены КОНР больше молчали, кое-кто клевал носом. Мне не спалось. Я размышлял о предстоявшем акте и дальнейшей судьбе так поздно начатого дела. Да и по-настоящему ли оно было начато?
Ранним утром поезд остановился у пражского вокзала. Тут нас ожидали квартирьеры и повезли в отель. У входа в отель я впервые встретил замечательного человека, полковника Михаила Алексеевича Меандрова, нашего главного квартирьера. Всем своим видом и манерами Меандров напоминал офицера старой императорской армии. Познакомившись со мной, Михаил Алексеевич несколько таинственно сказал: “В номере с Вами будет еще один человек, подполковник Тензоров, начальник Управления безопасности”.
Такое соседство меня сразу же удивило: откуда мне сие? В номер я вошел первым, а минуты через две появился и Тензоров. О нем я уже кое-что знал от членов Союза, воспитателей “новых ценных кадров” в лагере Вустрау. После ареста первого запасного центра НТС Тензоров, не имея на то полномочий, пытался захватить власть в Союзе, но ему воспрепятствовало наличие второго центра, возглавленного Мамуковым. Уже этот один факт настроил меня против Тензорова, да и последовавшее знакомство лишь усилило мое от него отталкивание.
Представившись, Тензоров проявил обо мне такую осведомленность, что я диву дался, откуда ему все это известно? О себе он рассказал, что родом из Новочеркасска, сообщил об общих знакомых, об институтках и кадетах, о Песчаной улице, где наша семья временно остановилась после отъезда из Гродно, вызванного началом Первой мировой войны, о Шуре Черевковой и о многих других относящихся к Новочеркасску обстоятельствах. Затем сказал, что хотя он и выступает под фамилией Тензоров, все же настоящая его фамилия Пузанов. Ну, а на Дону Пузановы были. Словом, о Новочеркасске поговорили изрядно. И тут я сообразил, что никто из преподавателей в Вустрау не мог ему обо всем этом рассказать.
Так за разговором прошло часа полтора. Затем, побрившись и приведя себя в порядок, по предложению Тензорова, мы оба отправились в университетский городок, где жили семьи русских профессоров. У Тензорова были визиты к Месснерам, она, урожденная Брунст, была сестрой сидевшего за решеткой Дмитрия Викторовича Брунста. Второй его визит был нанесен Надежде Петровне, жене члена НТС Николая Ивановича Бевада. Попутно мы продолжали говорить как о красотах Праги, так и о предстоявшем в три часа дня оглашении Манифеста КОНР.
А затем Тензоров неожиданно для меня перевел разговор на тему о “Внутренней линии” и моей роли в деле ее разоблачения. И в этом вопросе у него оказалось сведений больше, чем ему могли предоставить члены НТС, преподаватели лагеря в Вустрау. Кончился разговор совершенно неожиданным предложением - перейти в его распоряжение в Управление безопасности. Несколько озадаченный, я был удивлен властным, пресекающим какие-либо возражения тоном Тензорова. Чувствовалось, что он привык к командному тону и в СССР был в стане правящих. Я вежливо, но твердо отказался, сославшись на то, что уже ангажирован генералом Закутным в Гражданское управление КОНР. Тем не менее Тензоров продолжал настаивать и несколько угрожающе намекнул на будущий разговор по возвращении в Берлин.
Тензоров был доцентом, кажется, атомной физики. Но тот факт, что Власов назначил его начальником Управления безопасности, указывал на знания и опыт Тензорова в работе знаменитых “органов”. Ведь и в других управлениях люди назначались по специальностям, бывшим у них в СССР. К тому же в такое важное управление не мог быть назначен несведущий человек. Словом от подстроенной Тензоровым встречи и длинного разговора с ним у меня остались тягостные воспоминания.
В историю борьбы с большевизмом день 14 ноября 1944 года вошел как яркое проявление надежд на освобождение России от сталинской тирании и марксистско-ленинского наваждения. Знаменателен был этот день и Манифестом КОНР, несшим широкую программу преобразований и утверждения нового строя на месте свергнутой диктатуры.
Торжественное Учредительное заседание КОНР открылось в три часа дня в великолепном испанском зале пражских Градчан. Помимо членов КОНР были и многочисленные немецкие “гости”, нежеланные, но и неизбежные, такие, как заместитель Риббентропа Лоренц и наместник Гитлера в Богемии и Моравии министр К. Франк. Впрочем, были и желанные, искренно сочувствовавшие целям Власовского движения.
Первыми с краткими речами выступили Лоренц и Франк. Лоренц отметил важность Манифеста, в котором заложены “основы нашей совместной борьбы с большевизмом”, а Франк пожелал пражскому заседанию стать “благим началом” в борьбе с большевизмом.
Оглашению Манифеста предшествовало вступительное слово А.А. Власова, указавшего на важность создания центра, способного “объединить все антибольшевистские силы” для совместной борьбы с большевиками. КОНР, как центр, и выражает волю народов России в борьбе за свободу и благосостояние страны.
Я опускаю вступительную часть Манифеста, в которой отдавалась невольная дань гитлеровцам, боровшимся против “плутократов Англии и США”, и привожу главные его положения:
...“Представители народов России, в полном сознании своей ответственности перед своими народами, перед историей и потомством, с целью организации общей борьбы против большевизма, создали Комитет Освобождения Народов России.
Своей целью Комитет Освобождения Народов России ставит:
а) Свержение сталинской тирании,
освобождение народов России от большевистской
системы и возвращение народам России прав,
завоеванных ими в народной революции 1917 года;
б) Прекращение войны и заключение почетного мира
с Германией;
в) Создание новой свободной народной
государственности без большевиков и
эксплоататоров.
В основу новой государственности народов России Комитет кладет следующие главные принципы:
1. Равенство всех народов России и действительное их право на национальное развитие, самоопределение и государственную самостоятельность.
2. Утверждение национально-трудового строя, при котором все интересы государства подчинены задачам поднятия благосостояния и развития нации.
3. Сохранение мира и установление дружественных отношений со всеми странами и всемерное развитие международного сотрудничества.
4. Широкие государственные мероприятия по укреплению семьи и брака. Действительное равноправие женщины.
5. Ликвидация принудительного труда и обеспечение всем трудящимся действительного права на свободный труд, созидающий их материальное благосостояние, установление для всех видов труда оплаты в размерах, обеспечивающих культурный уровень жизни.
6. Ликвидация колхозов, безвозмездная передача земли в частную собственность крестьян. Свобода форм трудового землепользования. Свободное пользование продуктами собственного труда, отмена принудительных поставок и уничтожение долговых обязательств перед советской властью.
7. Установление неприкосновенной частной трудовой собственности. Восстановление торговли, ремесел, кустарного промысла и предоставление частной инициативе права и возможности участвовать в хозяйственной жизни страны.
8. Предоставление интеллигенции возможности свободно творить на благо своего народа.
9. Обеспечение социальной справедливости и защиты трудящихся от всякой эксплоатации, независимо от их происхождения и прошлой деятельности.
10. Введение для всех без исключения действительного права на бесплатное образование, медицинскую помощь, на обеспечение старости.
11. Уничтожение режима террора и насилия. Ликвидация насильственных переселений и массовых ссылок. Введение действительной свободы религии, совести, слова, собраний, печати. Гарантия неприкосновенности личности, имущества и жилища. Равенство всех перед законом, независимость и гласность суда.
12. Освобождение политических узников большевизма и возвращение из тюрем и лагерей всех, подвергшихся репрессиям за борьбу против большевизма. Никакой мести и преследования тем, кто прекратит борьбу за Сталина и большевизм, независимо от того, вел ли он ее по убеждению или вынужденно.
13. Восстановление разрушенного во время войны народного достояния - городов, сел, фабрик и заводов за счет государства.
14. Государственное обеспечение инвалидов войны и их семей”.
Нужно воздать должное А.А. Власову за то, что в условиях национал-социалистической диктатуры ему удалось провозгласить столь демократический Манифест, Следует отметить и такую полную национального достоинства фразу Манифеста:
“Комитет Освобождения Народов России приветствует помощь Германии на условиях, не затрагивающих чести и независимости нашей родины”.
После единогласного принятия Манифеста члены КОНР поставили свои подписи под Манифестом. В КОНР не были членами высшие руководители НТС, вдохнувшего во Власовское движение идеологические и программные положения новопоколенцев, уточненные в дружном сотрудничестве зарубежных борцов с вышедшими из-под власти Сталина русскими людьми - генералами, профессорами, инженерами, литераторами, рабочими и крестьянами. Руководители НТС сидели за решеткой в тюрьмах и за проволокой концлагерей. Все же среди подписавших Манифест были члены Союза: генерал Ф.И. Трухин, полковник М.А. Меандров, доцент А. Зайцев, доцент Н. Тензоров и журналист А. Лисовский (Б. Прянишников). Кроме того, два кандидата КОНР - А.С. Казанцев и Д.А. Левицкий. Правда, вошли все они не как члены НТС, а в личном порядке путем кооптации.
Для новопоколенцев, сидевших в тюрьмах и концлагерях, весть о Манифесте и участии в КОНР оставшихся на свободе членов Союза была радостной и полной надежд на освобождение.
За них хлопотали, старались выручить из беды, но дело с их освобождением было долго на точке замерзания.
18 ноября 1944 года в большом зале “Европа-Хауз” состоялось многолюдное собрание представителей народов России. На сцене были установлены одиннадцать национальных флагов - по числу наиболее крупных народов страны, здесь же лицом к собравшимся с дели члены КОНР.
А.А. Власов выступил с большой речью. В этой речи он подчеркнул большое значение февральской революции 1917 года и указал на тот обман, на который пошли большевики в своем стремлении к захвату власти. Кучку ленинцев он назвал партией обманщиков и демагогов, терроризовавших страну и превративших ее в огромную тюрьму.
С напряженным вниманием слушали речь сидевшие в зале русские люди. Зал словно вздохнул, когда Власов произнес тронувшие сердца слушателей слова:
...“наше революционное выступление народов России отличается от предыдущих, во-первых, тем, что за пределами родины находится не малочисленная группа борцов, а многие миллионы сыновей и дочерей родины и, во-вторых, тем, что возникло оно на нашей родной земле, а здесь получило лишь свое оформление”.
Заканчивая речь, Власов с воодушевлением сказал:
“С нами симпатии всех прогрессивных народов мира. С нами надежды и чаяния народов России. Эта воля выражена в Манифесте Комитета Освобождения Народов России”.
Бурными аплодисментами аудитория приветствовала речь Власова. Раздались приветственные крики, и чувствовалось, что слова Власова дошли до глубины сердец, измученных советской властью.
После речи Власова были краткие выступления офицеров и солдат фронтовиков. Говорил от имени украинцев Юрий Александрович Музыченко, член Комитета, с ним меня связывали дружеские отношения с тех пор, когда он приходил в типографию Кёнига выпускать украинскую газету. Слово от Православной церкви произнес отец Александр Киселев, духовник РОА, хорошо знавший Власова, Меандрова, Малышкина.
По окончании официальной части собрания радостные участники горячо обсуждали знаменательные события. В большой толпе по большей части незнакомых людей встретились мне и давно знакомые.
Я был обрадован встречей с герцогом С.Н. Лейхтенбергским, бывшим председателем НСНП. Он и его четыре дочери присутствовали на собрании, приятно было видеть девушек, которых я помнил еще детьми. Сергей Николаевич рассказал мне о том, что его вскоре должны взять в немецкую армию, чего он никак не хотел бы. Тогда я ему сказал, что немедленно переговорю с генералом Закутным. Знания Сергея Николаевича как раз и были нужны Гражданскому управлению. Он в совершенстве владел русским, немецким и французским языками, знал жизнь эмиграции и немецкие порядки и мог принести большую пользу ОДНР. Немедленно я переговорил с Закутным, сразу же давшим свое согласие. Дмитрий Ефимович познакомился с Сергеем Николаевичем, оба понравились друг другу.
Едва я успел закончить устройство Сергея Николаевича, как ко мне подошел Виктор Александрович Ларионов, герой взрыва на Мойке в июне 1927 года. У него ко мне было дело иного свойства.
Мы поздоровались по-дружески, словно никогда не было резкого его осуждения моего выступления в Париже с разоблачением деятельности “Внутренней линии” РОВС-а.
- Борис Витальевич, - начал озабоченно Виктор Александрович, - знаете ли вы, что Фосс здесь?
- Нет, не знаю, но и не удивляюсь.
- Он хочет вступить в РОА и вообще участвовать в Русском Освободительном Движении. Этого никак нельзя допустить. Знаете ли вы, чем он занимался на занятых немцами территориях России?
- Ну, кое-что до меня доносилось. Я знал, что после вторжения немцев в Россию, летом 1941 года Фосс с группой молодых людей проехал из Софии через Бухарест на юг России и там проводил немецкую политику, в конечном счете полезную Сталину.
- Знаете ли, что он мне сам рассказывал? Подумать только! Он хвастался, что выжигал деревни и села, чем-то опасные для немцев, ну, и около Винницы, где был штаб Гитлера.
- Хорошо, я переговорю с кем надо. Встретив тут же генерала Закутного, я рассказал ему о беседе с Ларионовым. Дмитрий Ефимович улыбнулся и сказал:
- Да, этот тип пытался вступить в РОА, но ему категорически отказали. О его “подвигах” Комитету хорошо известно, такие нам не нужны.
Торжество окончилось, наступали будни. Невеселые будни ОДНР.
[Главы 4-7] [НТС] [Библиотека НТС] [История НТС] [Оглавление] [Глава 11]
