Главная ›

Солидаризм и экономика | И.Вощинин. Солидаризм

[Солидаризм и право] [НТС] [Библиотека НТС] [Солидаризм] [Содержание] [Солидаризм и социализм]

СОЛИДАРИЗМ И ЭКОНОМИКА

1. “МРАЧНАЯ НАУКА”

Сто и более лет назад политическую экономию было принято называть “мрачной наукой”. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что она санкционировала, как научно-обоснованное и естественное, то состояние хозяйственной жизни, которое было характерно для Западной Европы первой половины XIX века.

Это было время введения машин, массового производства, общего переворота в хозяйственной жизни, который теперь принято называть “индустриальной революцией”. Вначале индустриализация привлекла некоторое количество людей в города, увеличила спрос на рабочие руки, цены на труд росли — и казалось, наступает новый период благоденствия. Но так дела шли недолго; число желающих работать продолжало расти, а потребность в труде уменьшалась с изобретением каждой новой машины, с остановкой транспорта во время Наполеоновских войн, с упадком спроса на военное снаряжение тюсле наступления мира. В результате хронической безработицы цены на труд стали падать. Так, проф. Ворд, известный исследователь английской социальной истории, приводит следующие данные о недельной заработной плате ткачей: в 1759 году — 40 шиллингов, в 1810 — 10 шилл., в 1830 — всего 5. Оплата суконщиков между 1795 и 1840 упала на 85 процентов... Стал широко применяться женский и детский труд, и злоупотребления в отношении к работающим детям стали превосходить все до сих пор известное в истории.

Исследования, произведенные членами парламентских и врачебных комиссий в Англии, вскрыли картину страшнейшей эксплуатации детей. Тысячи детей, начиная с трехлетнего возраста работали по шестнадцать часов в сутки в душной фабричной атмосфере и на угольных копях, причем работа в ночной смене для детей не представляла никакого исключения. Детей запирали в цехе на ночной смене, где они иногда сгорали во время пожара. Передают также, что детей вообще не выпускали из некоторых рудников, почему они начали слепнуть, как рудничные лошади. Садистическое избиение малолетних рабочих считалось нормальным явлением: “Бич погонщика рабов в Каролине никогда не употреблялся так усердно, — пишет Джеме Майлс, — как палка и розга надсмотрщика в отношении беспомощных фабричных мальчиков”. Города продавали сирот промышленникам, и эти дети работали без платы, за жалкую похлебку, любое количество часов; дети бедных родителей, получающих пособие по бедности, отбирались от родителей и присоединялись к сиротам... Роберт Гордон докладывал в парламенте в 1816 году, что промышленники даже согласились брать одного идиота на каждые 19 психически здоровых детей. Как сообщает проф. Ворд, в 1830 году положение было так плохо, что единственная работа, которой мог заняться взрослый рабочий, это — относить своих маленьких детей на фабрику, чтобы они могли заработать пару кусков хлеба для семьи... Другой историк того времени Э. Томпсон сообщает, что среди самых бедных рабочих распространялась брошюра некоего Маркуса, совершенно серьезно призывавшего их убивать своих маленьких детей в целях сокращения рабочего населения.

И всё это происходило в Англии, где уже не было ни рабства, ни крепостного права, и во Франции, только что провозгласившей принципы свободы, равенства и братства.

Политическая экономия возникла в XVIII веке с основной идеей, что хозяйственная жизнь подвержена естественным законам, “естественному экономическому порядку” — подобно тому, как мертвая природа действует согласно законам физики и химии, а живые существа следуют законам биологии. Этот догматический натурализм характерен как для “физиократов”, так и для представителей классической школы. “Бессмысленно писать гражданские законы, противоречащие законам природы,” — говорит сэр В. Петти (1623-1687), — один из первых экономистов. Ф. Кенэ (1694-1774), основатель физиократического учения, повторяя ту же мысль, уверяет, что следование естественным законам обеспечивает наибольшее возможное счастье для человечества. Если это так, то должна существовать полная свобода хозяйства и конкуренции; если жизнь рабочих тяжела, то при “искусственном” вмешательстве в естественное течение хозяйственной жизни будет еще хуже.

Социальный детерминизм не только сочетался с принципом свободы, но и считался ее выражением. Во имя этой “свободы” все союзы рабочих были запрещены во время французской революции законом 14-17 июля 1791 года. Докладчик Шапелье, предлагая окончательный текст этого закона, говорил: “Не будет больше корпораций в государстве; останется только интерес каждой отдельной личности”. Союзы рабочих объявляются опасными для свободы личности, попытки их основать жестоко преследуются как во Франции, так и в Англии.

Один из представителей классической школы Роберт Мальтус (1766-1843) был автором трех законов экономической науки — закона геометрического увеличения населения (в то время как продукты питания увеличиваются только в арифметической прогрессии), закона убывающего плодородия почвы и закона о фонде заработной платы. Окончательный вывод из этих законов: “Природа не подготовила для бедняков места за своим столом”. Мальтус отрицает не только экономическое законодательство, но и частную благотворительность, которая только увеличивает бедность. Недаром лорд Брогэм заявлял в палате лордов: “Всякая человеческая попытка помочь пролетариату есть насилие над естественным законом санитации, который, увеличивая смертность, ведет к увеличению заработной платы”.

Так называемые “научные социалисты” Родбертус, Лассаль и Маркс были продолжателями классической школы экономистов в том смысле, что твердо верили в установленные классиками незыблемые законы. К ним они прибавили свои собственные: Родбертус выступил с законом убывающей доли заработной платы, а Лассаль со своим “железным” законом заработной платы. Маркс предсказывал, что участь пролетариата будет еще дальше ухудшаться до самого конца существования капитализма, который произойдет в более или менее отдаленном будущем. При всем отличии от классиков в своих симпатиях к трудящимся, они, однако, только подтверждали пессимистические теории своих предшественников и, за исключением Родбертуса, считали, что ничем в настоящее время помочь нельзя, кроме подготовки к будущему “переходу из царства необходимости к царству свободы”.

Представители классической, или так называемой либеральной, школы политической экономии имеют несомненные заслуги перед человечеством. Они создали экономическую терминологию, впервые подвергли анализу факты экономической жизни. Если они абсолютизировали действительность и сделали из экономических закономерностей незыблемые законы, поколебать которые человечество не в силе, то этот фатализм для молодой науки и в условиях методики конца ХУШ к начале XIX века вполне понятен. Как говорит проф. В. Ф. Тотомианц,: “Всякая хозяйственная теория есть выражение конкретных, существующих в данный момент, экономических условий”. С этим можно согласиться только с оговорками, но во всяком случае правда, что действительность часто представляется ученому естественным м единственно разумным порядком вещей. К тому же, либеральная школа первого периода, школа Адама Смита была школой оптимистической, верившей, что гармония и солидарность экономических сил и социальных классов естественно последует за установлением личной свободы, особенно свободы труда. “Она, — говорит историк солидаризма Моранж, — делала солидарность следствием свободы, тогда как между ними не существует причинной связи, а только отношение сосуществования как в социальной динамике, так и в социальной статике. Оптимистический либерализм физиократов и Смита, согласно выражению Дешана, верил в гармонию результатов, если не в гармонию тенденций. Факты же начала XIX века, наоборот, опровергли эту веру в конечную гармонию освободившихся от оков индивидуальных сил и скорее следовали мрачным предсказаниям либерализма второго периода, пессимистически безнадежному учению рикардо-мальтусовской школы”. Эти слова Моранжа прекрасно иллюстрируют эволюцию экономического либерализма в первой половине XIX века.

2. КРИТИКИ ЭКОНОМИЧЕСКОГО КЛАССИЦИЗМА

Кроме многочисленных протестов, имеющих чисто эмоциональный характер, сомнения в незыблемости законов классической политической экономии возникли и в ученой среде. Испокон веков люди строили свое общество, основывали свои государства, вели хозяйственную жизнь, мало заботясь о том, нарушали ли они этим естественный ход вещей или нет. Они следовали своему естественному здравому смыслу и действовали сообразно ему, когда возникали те или иные трудности. Так возникла и сама наука, так шел вперед прогресс человечества. Правда, и в старину бывали случаи, когда тот или иной хозяйственный или политический строй старались удержать вопреки возникшей необходимости его изменить, но это обычно было в периоды упадка, а не развития. Теперь же, говорили критики классицизма, в переходный период, когда происходят бурные перемены в технике и социально-экономических отношениях, накладывается вдруг табу на всякое сознательное вмешательство в происходящее — во имя весьма сомнительных метафизических правил. Идя по этому пути, следовало бы вообще узаконить полную анархию:

“Самой большой практической ошибкой политической экономии, — говорит Огюст Конт, — является то, что она, подобно другим отделам метафизической философии, узаконивает анархию, и опасность от нее только увеличивается от того, что она одета в современные научные формы... Она утверждает универсальную догму о том, что отсутствие всякой регулятивной интервенции — самое лучшее средство для спонтанного прогресса общества; так что во всяком серьезном случае, когда возникает какая-либо критическая практическая потребность что-либо предпринять, она только способна снова и снова повторять свою идею систематического отрицания. Так как она видит естественное стремление человечества к известному порядку, которое она не способна воспринять как порядок, основанный на социальных отношениях, она проповедывает принцип отсутствия регуляции, который, если его логически довести до конца, приведет к методическому уничтожению всякого государства”.

Но не только практическое применение учения классической школы ведет к опасным результатам; сама эта наука зиждется на нетвердом основании. Прежде всего, кто эти классики? Как они дошли до такого понимания естествознания, что установили законы экономики?

“Неспособные, в силу полученного ими образования, — говорит Конт, — на научное наблюдение даже простейших явлений, на действительное понимание того, что есть естественный закон, что есть его демонстрация (доказательство), они конечно не были способны на применение метода, в котором у них не было никакого опыта, да еще и к самой трудной области анализа”.

Английский критик экономического классицизма Ричард Джонс не менее беспощаден:

“Процесс, которым пользовались, чтобы вывести все эти заключения, на самом деле содержит всякую возможную ошибку, которая только может быть рождена невниманием к фактам и извращенным злоупотреблением своих мыслительных способностей... Теоретическая необоснованность этих доктрин для всякого, кто привык подвергать теоретические взгляды испытанию на фактах, была затемнена практическими выводами, к которым эти доктрины пришли: предполагаемое постоянное снижение сельскохозяйственной продукции, его предполагаемое влияние на прогресс аккумуляции капитала и затем, нелогичным выводом из неверного факта, — неспособность человечества удовлетворять потребности увеличивающегося населения. Все эти пункты утверждались с видом научного превосходства... Теоретическая защита этих взглядов . запятнала нравственные воззрения части (надеемся, что небольшой) образованных классов общества; но что усиленная пропаганда этих взглядов начала делать свое злое дело разрушения морального достоинства и уничтожения всякого нравственного чувства среди низших классов, это — факт, который каждому, знакомому с предметом, известен как совершенно несомненный”.

Симон да Сисмонди (1773-1842) был особенно интересным критиком классической политической экономии. Он заимствует для нее у Аристотеля термин “хремастика”. т. е. наука о богатстве, и отрицает за ней право называться политической экономией. В написанной им книге “Новые принципы политической экономии” он высказывает совсем новый взгляд на нее:

“Мы верим, что настоящая политическая экономия должна быть всегда готова на составление прикладных правил; она не должна довольствоваться показом абсолютного добра и абсолютного зла и составлением абсолютных законов о населении и богатстве, но она должна также изучать трудности, которые сопутствуют любым данным обстоятельствам... и подчинять свои правила основному общественному закону в поисках наибольшего блага человеческого рода”.

Благодаря учению Сисмонди о цели политической экономии, он может быть назван предшественником Г. Пеша и других экономистов-солидаристов. Во всяком случае, он оказал значительное влияние на появление и развитие идей экономического солидаризма.

Следует еще указать на остроумное замечание К. Родбертуса, относящееся к натурализму классиков: “Только в природе вещи и отношения содержат в самих себе свой собственный рациональный закон; в обществе это требуется от человека”.

После того как было поколеблено доверие к научности экономического классицизма, не совсем неожиданно снова подняли голову этатисты. Уже давно политики и политические фантасты, верящие, что “государство все может”, ждали удобного случая для того, чтобы приложить свои усилия к делу “спасения человечества”. Истории известен этатизм с различной политической окраской. Это крайние монархисты, верящие, что мудрый монарх может своим законодательством обеспечить хороший обед для каждого из своих подданных; это и фашисты, верящие в сильную власть, которая обеспечит для всех повышенный жизненный стандарт; это и коммунисты, верящие, что стоит только национализировать экономику, подчинить всё плану и составить “прогрессивный” свод законов, как все станут сытыми и даже зажиточными.

Один из первых европейских этатистов Боссюэ (учитель Людовика XIV) восторгался мудростью древнего Египта, где “все было полно замечательными изобретениями и ничто не было забыто, чтобы сделать жизнь удобной и спокойной”. Египетский строй жестоких фараонов предлагался как идеал для современной Европы. Уж что могло быть более ужасным, чем власть кровожадных персидских царей, но теперь предлагалось считать, что и они являлись идеалом правителей — знающих, как сделать своих подданных счастливыми. В своей знаменитой книге “Закон” Ф. Бастиа (1801-1858) дает прекрасный обзор развития этатизма в XVIII и XIX веке; этатизма, который менял свое политическое лицо, оставаясь по существу тем же самым. Вот, например, Фенелон в эпоху “короля-солнца”, Людовика XIV, заявивший, что экономические несчастья — результат плохих законов, и требовавший “хороших” законов, а также безусловного подчинения и пассивности подданных. И опять Египет и Крит (при царе Миносе) становятся идеалами будущего. Казалось, Монтескье должен был бы быть более либеральным, но и его идеи всё те же; только вместо Египта фигурирует Спарта, да еще и более современный тиранический режим колониального Парагвая: “Парагвай — это другой пример, где люди, для их собственного блага, формируются их законодателями”. Монтескье требует передать всю торговлю государству и тогда “законодатели заменят роскошь искусством, удовлетворят потребности вместо желаний”.

Но вот появляется Руссо. Каковы его идеи на эту тему? Как ни странно, всё те же: “Тот, кто предпримет политическое творчество в народе, должен верить в свою способность изменить конституцию человека... Вкратце, творец политического человека должен отнять у человека часть его способностей и привить ему некоторые новые, чуждые его натуре”. От Руссо эти идеи перешли к деятелям Французской революции, особенно к Робеспьеру и его сторонникам; дальше эта нить тянется к Наполеону, Фурье, Оуэну, Луи Блану и Марксу. “По нашему плану, — говорит Луи Блан, — общество получает свое движение от силы”. От чьей силы? От силы законодателя, своего рода сверхчеловека, который единственно понимает, куда вести глупое человечество”. Пользуясь языком диалектиков, можно сказать, что “либеральные идеи XVIII и начала XIX века действительно стали превращаться в свою противоположность”, и в XX веке этатизм достиг своей вершины в лице Гитлера, Сталина, Мао Цзэ-дуна.

Чем больше терялась вера в классическую политическую экономию, тем больше экономические идеи, основанные на этатизме, выигрывали в силе. Если для классиков накопители богатств стояли в центре внимания, то теперь интерес коллектива делался главным предметом изучения (особенно в Германии). Рядовой же потребитель, в силу своих потребностей — истинный источник экономического движения, оставался второстепенной величиной в экономической науке.

3. РОЖДЕНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОГО СОЛИДАРИЗМА

Солидаризм родился из сочетания идеи солидарности и индуктивного метода исследования. Моранж определяет доктрину солидаризма как “совокупность результатов, полученных практическим применением индуктивного метода к человеческой социальной жизни, приложенную к организации человеческого общества и вдохновленную рациональной идеей справедливости”. Согласно Моранжу, “в солидаризме... метод настолько важен, что, можно сказать, что он тождествен с доктриной”.

В то время как для либерально-классической политической экономии и для социалистов важна была абстрактно-догматическая мысль, а наблюдение над фактами только должно было служить для поддержки теории, солидаризм рождался как “метод экспериментальный, индуктивный, сравнительный и генетический”. Введен он, конечно, был в социальные науки, в том числе и в экономику, Огюстом Контом, последователем первого солидариста Леру. Солидарность с точки зрения Огюста Конта и его школы перестает быть только лозунгом, а делается фактом, который можно научно исследовать. “Фактическая солидарность” — это тот цемент, который связывает клетки организма или людей в обществе. “Солидарность, — говорит проф. Шарль Жид (1847-1932), — имеет огромное значение в естественных науках, потому что она характеризует жизнь”.

Подобно этому, состояние солидарности определенного общества определяет здоровье; нарушение нормального состояния этой солидарности вызывает общественные бедствия. Бедственное состояние рабочих в XIX веке, таким образом, — результат того, что, во-первых, их оторвали от остального общества, а во-вторых, даже запретили их собственные объединения. Именно такое состояние вещей противоестественно, а восстановление солидарности, наоборот, приблизит общество к его нормальному, здоровому состоянию. К этому надо еще добавить, что одной из важных причин ложности классической политической экономии является тот факт, что она вырвала хозяйственную жизнь из среды других социальных наук и настолько изолировала ее, что люди и общество перестали быть предметом ее интереса.

Уже в конце сороковых годов прошлого столетия идея солидарности в этом аспекте получила широкое распространение в самых разнообразных политических кругах, особенно во время революции 1848 года: “Мы хотим, чтобы солидарность стала фактом”, возглашал, например, Луи Блан в газете “Peuple”. Все это сыграло свою роль в деле улучшения политического и экономического положения рабочего класса, хотя прошло еще много лет, пока те мероприятия, которые были необходимы для восстановления солидарности, были, наконец, проведены. Законами 1867 и 1884 г.г. рабочие Англии, наконец, получили право голоса наравне с другими гражданами, законом 1875 г. были легализированы рабочие союзы; во Франции объединения рабочих были разрешены только в 1884 году, рабочий день регламентирован законом 1900 года, законом же 13 июля 1906 года введено социальное законодательство относительно еженедельного отдыха, помощи безработным, и т. д.

За вторую половину XIX века в Западной Европе было также введено всеобщее начальное обучение, сыгравшее значительную роль в солидаризации общества; совсем был запрещен детский труд и нормирован труд женщины. Также важно появление, легализация и успешное развитие кооперации всех видов, которая базирована на принципах солидарности и которая сыграла важную, хотя и ограниченную, роль в построении новой экономики XX века. Так идея солидарности, лежащая в основе всех этих мероприятий и явлений, в значительной мере способствовала восстановлению общественного здоровья и спасла Западную Европу от социальной катастрофы.

Проф. В. Тотомианц в своей “Истории экономических и социальных учений” говорит следующее: “Бастиа принадлежит одна крупная заслуга — он установил первоначальные контуры солидаризма”. Основывает он это свое мнение на учении Ф. Бастиа о естественном стремлении социальной жизни к гармонии и предсмертных словах Бастиа, обращенных к своим ученикам, что “политическую экономию надо рассматривать с точки зрения потребителей”. “По словам Бастиа, —продолжает Тотомианц, — во всех затруднительных экономических вопросах нужно брать за критерий исключительно следующий вопрос: какое разрешение будет наиболее выгодным для потребителя? а вовсе не тот, который обыкновенно берут, а именно: что более всего выгодно для производителя?”. Бастиа верит в закон солидарности, однако “вопреки своему закону солидарности, или скорее во имя этого закона, энергично отвергает государственное призрение, даже для брошенных детей, государственные пенсии для рабочих, участие в прибыли, так называемое даровое образование и всё то, что мы называем законом социальной солидарности”. Из предыдущего следует сделать вывод, что хотя Бастиа и сыграл некоторую роль в истории солидаризма, однако вряд ли его можно считать солидаристом или основателем экономического солидаризма. Уж если непременно надо назвать такого предшественника, то лучше следует говорить о Сисмонди.

Шарль Жид был самым крупным экономистом “новой школы”, ему же принадлежит и сам термин “солидаризм”, впервые употребленный ям 28 марта 1890 года на международном съезде в Женеве. Ш. Жид известен главным образом в качестве основателя “нимской школы” кооперативной экономики и в качестве исследователя кооперации как одной из современных форм хозяйственной деятельности.

Подобно Сисмонди и Бастиа, Ш. Жид указывает на ненормальность в построении современной политической экономии:

“Откройте любой из классических учебников политической экономии и вы увидите, что почти всё посвящено производству, потребление же занимает едва несколько страниц. И в этом нельзя упрекать экономистов, ибо они обязаны писать о том, что они видят. А видят они то, что современный социальный строй организован ввиду производства, а не потребления, или, другими словами, ввиду индивидуальной прибыли, а не общественных нужд.”

Центральным в учении Ш. Жида является его теория о происхождении прибыли. Вопреки учению классиков и марксистов о том, что товары вообще продаются ло “нормальной цене” и что прибыль является результатом недооплаченности труда, Шарль Жид выдвигает совершенно новую и оригинальную теорию прибыли, согласно которой она является результатом монополии на продукты потребления (т. е. особо привилегированного положения) предпринимателей, капиталистов и торговцев, позволяющей им продавать свои продукты потребителю значительно выше себестоимости. Прибавочная ценность создается не в плане эксплуатации рабочих, а при продаже продуктов потребителю. Благодаря завышенной прибыли уменьшается покупательная сила потребителя, от чего страдает и вся экономика страны. Современный экономический строй, согласно Шарлю Жиду, характеризуется низкой степенью солидарности, отчего и происходят все беды. Особенно вредным он считает класс торговцев, которых он называет классом чисто паразитарным.

Однако современное состояние экономики Ш. Жид считает чисто временным явлением. С развитием кооперации, основанной на идеях солидарности, вся торговля перейдет в руки кооператоров , а затем и всё производство. В конечном счете возникнет интегральный кооперативный строй, где ничего, кроме кооперации, не будет. В этом строе солидарность будет, в конце концов, развита до возможного предела, а справедливость полностью восторжествует. Характерно, однако, что Шарль Жид считает производительные кооперативы явлением второстепенным. Он отдает предпочтение предприятиям, где продолжают работать наемные рабочие, но которые будут принадлежать потребительским кооперативам и их союзам на правах собственников предприятий.

4. УЧЕНИЕ ГЕНРИХА ПЕША

Генрих Пеш (1854-1926), самый выдающийся представитель экономического солидаризма, был сыном бедного сапожника. Это не помешало как ему, так и двум его братьям, стать учеными с мировыми именами, но с молодости помогло ему видеть современную экономическую жизнь в ее неприкрашенной реальности. Будучи человеком религиозным, он еще в 1876 гощу сделался монахом, что не только не помешало его научной деятельности, но, наоборот, обеспечило ему, при поддержке его ордена , возможность исключительно заняться, в течение всей свой жизни, интересующим его делом — экономикой. Пеш был под влиянием новых социальных идей, изложенных в папской энциклике “De Rerum Novarum”, но решительно возражал против попыток создать “католическую систему экономики”, так как это явилось бы профанацией как религии, так и науки. “Католичество, — говорит Пеш, — не дает миру никакой определенной экономической системы... Если выражение “христианская” или “католическая экономика” иногда и употребляется, то это только ведет к недоразумениям”. Ввиду того, что этот вопрос особо важен, потому что Пешу иногда приписывают если не богословские, то, во всяком случае, этические исходные позиции в его экономическом учении, приведем слова самого Пеша, касающиеся этого предмета :

“Религия не может производить зерно; она не может устранить материальные недостатки. Более нравственные народы без сомнения будут иметь экономические преимущества благодаря активным, особенно социальным добродетелям своих граждан и лучше перенесут физические затруднения в тяжелые времена. Но это не означает, что экономист должен рассматривать свой предмет с богословской или моральной точки зрения или, что еще хуже, стараться вывести экономическую систему из Священного Писания. Средневековая схоластика, как и моральная философия наших дней, рассматривает факты экономической жизни с моральной точки зрения. Это не дело экономиста. Он, конечно, не будет противоречить требованиям нравственности, но он не будет также упускать из виду, что экономика стала относительно автономной наукой, которая изучает хозяйственную жизнь народов с позиции, отличной от позиции этики. Последняя рассматривает хозяйственную жизнь с точки зрения нравственного добра, в то время как экономика интересуется народным благоденствием. Материальный объект может частично совпадать, но формальный объект отличен, и вот почему они должны рассматриваться как отдельные науки”.

Важно прежде всего отметить, что хозяйственная жизнь людей отличатся от тех явлений, которые изучают естественные науки, тем, что она целенаправленна, — она есть деятельность людей с целью приобретения материальных благ для своих личных и коллективных потребностей. Если это так, то экономическая наука — не только наука о том, как происходят “хозяйственные явления”, но и о том, насколько успешно хозяйственные цели достигаются тем или иным человеческим обществом в разные периоды его истории. Каждый ученый экономист уделяет вопросу успешности или неуспешности хозяйственной деятельности значительное внимание, но нередко он старается делать вид, что целенаправленность хозяйственной жизни (как предмет, стоящий как бы вне экономической науки, может, и совсем ненаучный) его не интересует. Заслуга солидаристической школы, а первую очередь Г. Пеша, как раз и состоит в том, чтобы именно специфику экономии, отличную от специфики естественных наук, сделать законным объектом научного исследования. При этом Г. Пеш, вслед за В. Зомбартом, широко пользуется “методом понимания”, что понятно, так как в экономике речь идет о деятельности сознательных существ.

Учению о цели хозяйственной жизни Пеш уделяет особо важное место в своих трудах. Пеш не отрицает, что эгоистический инстинкт является сильным мотивом в хозяйственной жизни, но этим, по его мнению, не исчерпывается двигательная сила хозяйственной жизни. Социальная жизнь привела к тому, что общество стало не простым сосуществованием хозяйственных деятелей, а морально-органическим целым, объединенным политической солидарностью. Как таковое, оно имеет объективную цель способствовать удовлетворению потребностей в материальных благах и услугах всех членов общества. Политическая экономия изучает, как эта цель достигается. Настоящий прогресс в реализации “цели экономики” является, согласно Пешу, обусловленным соображениями гигиеническими, эстетическими и этическими. Соблюдение так называемого “хозяйственного принципа” (принципа экономичности) само по себе не обеспечивает достижения цели социальной экономии. Таким образом экономика делается практической и нормативной наукой, но такова ее специфика как науки.

Из отделов политической экономии Пеш особенное значение придает учению о потреблении и делает его исходным пунктом экономики. Он внес некоторые новые идеи в это учение по сравнению с предшественниками, которые им сравнительно мало интересовались. Не имея возможности останавливаться подробно на отдельных идеях Пеша как в этой, так и а других областях, укажем только, что Пеша главным образом интересовали следующие темы: сущность потребления, которое состоит не столько к уничтожении продукта, сколько в его употреблении, удовлетворяющем какую-либо потребность; классификация потребностей; вредная и полезная степень капитализации; регуляция потребления — научный подход к ней, роль государства; вопрос суверенитета потребителя. Во имя принципов солидаризма Пеш решительно осуждает, как несоответствующее принципам истинной социальной экономии, то, что происходило во время индустриальной революции на Западе в течение прошлого века; однако он также решительно стоит за свободу потребителя:

“Вообще, свобода опроса есть определенно самый основной фундамент свободы... Этот вид основной практической свободы, — употреблять свой частый доход соответственно своему собственному выбору, — мы никогда не были бы готовы продать за все возможные преимуществ социальных реформ вместе взятых”.

Учение о производстве, согласно Пешу, тесно связано с учением о потреблении, которое стимулирует и регулирует производство. Центральным понятием в этом учении является производство как деятельность, которая создает или увеличивает полезность предметов. В анализе процесса производства Пеш держится аристотелевской таксономии причин, на которой останавливаться мы не будем. Интерес представляет его идея о взаимном соотношении факторов производства, деление их на первичные и вторичные. Далее следует очень важный анализ понятия оптимальной продукции, которое содержит идею гармонии различных методов и целей: “Производство, которое ищет частного дохода за счет объективной цели удовлетворения потребностей потребителя, — говорит Пеш, — не может рассматриваться как хорошо поставленное производство”. При изучении вопроса об оптимальном производстве “критерии потребления” помогают установить “критерии производства”. Первым критерием является признание суверенитета “цели экономики”; вторым и третьим критериями являются внеэкономические критерии этики и гигиены. Наконец, последним критерием является “хозяйственный принцип”: “Производство должно быть также экономичным в узком смысле этого слова”. Пеш также рассматривает вопросы о равновесии между сельским хозяйством и промышленностью, о свободе конкуренции и ее ограничениях, о современном научном отношении к закону убывающего плодородия почвы и о функциональном отношении дохода к количеству продукта в промышленности.

“Нигде, — говорит ученик Пеша Р. Мулкахи, — учение Пеша так не сходно с современными теориями, а основы так не различны, как в его анализе ценности и цены”. Учение об обмене в интерпретации Пеша, о котором идет речь, составляет особо интересную часть пешевского учения, так как он и здесь, в самой запутанной и спорной части политической экономии, показывает приложения принципа “цели экономики”. В то время как “чистые” теоретики стараются приблизить цену к “объективной ценности” путем восстановления конкуренции, Пеш старается сделать это путем установления упорядоченного рынка. Телеологическое учение Пеша о ценности выводит ценность хозяйственного блага из его социально оцененной полезности и редкости. Это учение в одно и то же время субъективно и объективно. Из других частей этого учения следует отметить знаменитый “парадокс Пеша”, согласно которому конкурентная цена является оптимальной, но в то же время конкуренция старается отклонить цену от ее оптимальности.

В учении о распределении Пеш не удовлетворяется механическим приложением принципа спроса и предложения к факторам производства. Для Пеша существует норма в виде “цели экономики”; распределение, не соответствующее этой цели, ненормально, не создает нормальной экономической жизни. Распределение — оплата за услуги, оно не должно превышать социальной ценности этих услуг. Однако: “труд — не товар” (одна из любимых идей Пеша и его последователей).

Пеш признает справедливость не только дохода предпринимателя, но также и поземельной ренты и процента на капитал, но в пределах оплаты за действительную услугу обществу. Предприниматель оплачивается за организационную деятельность и риск. Относительно же поземельной ренты Пеш сомневается в справедливости опасения Рикардо, что собственник земли действительно паразитирует на промышленности. В отношении процента на капитал Пеш сделал значительный вклад в экономическую науку, рассматривая его как рыночную цену за определенную услугу. Оовальд Нелль-Бройнинг, один из последователей Пеша, так объясняет его теорию процента на капитал: “Пеш усмотрел, что в нашей современной экономике предоставление кредита — это синоним передачи экономической мощности в чьи-либо руки... Это предоставление экономической потенции есть экономическая услуга и заслуживает награды, как всякая другая услуга”.

Наконец, в учении о хозяйственных системах Пеш рассматривает три системы — капитализм, социализм н солидаризм. Он представляет доказательства того, что солидаризм наиболее отвечает основной “цели экономики”.

В заключение приведем ряд имен крупных современных экономистов, которые являются последователям Пеша н сторонниками экономического солидаризма: Ричард Мулкахи (Сан-Франциско), Освальд Нелль-Бройнинг (Франкфурт н. М.), Гетц Брифс (Вашингтон), Генрих Роммек и Франц Миллер (Сент-Поль), Джек Йенни (Новый Орлеан).

5. РУССКИЕ СОЛИДАРИСТЫ ОБ ЭКОНОМИКЕ

Русское солидаристическое движение, начавшееся в тридцатых годах нашего столетия, пришло к солидаризму скорее всего интуитивным путем. Его участникам прежде всего по душе был подход солидаризма к социальным проблемам; содержание же уже имевшейся на русском и иностранных языках объемистой литературы требовало значительной проверочной работы. Вот почему они не могли, в частности, полностью и без критики принять экономическое учение ни французского, ни немецкого солидаризма, хотя и не отрицали важности проделанной иностранными солидаристами работы.

Пришлось убедиться, что французский солидаризм не выдвинул ни одного выдающегося экономиста; Шарль Жид скорее был теоретиком кооперации, чем последовательным экономистом. Проявивши себя как талантливый исследователь явлений солидарности в экономике, он, с другой стороны, абсолютизировал эти явления. В учении о распределении он не учел функциональности современной системы распределения и отрицал ее как явление временное и преходящее, а кроме того, как полностью основанное на паразитизме. Утопизм Ш. Жида в отношении кооперации был неприемлем. Относительно Г. Пеша русские солидаристы всегда чувствовали родственность основных начал и соглашались со многими из его выводов. Но чуждым оставался не свойственный русским схоластическо-томистский подход; сомнительным — полное смешение политической экономики и экономической политики.

Задача, которую организация русских солидаристов (ныне НТС) поставила своей идеологической комиссии в конце тридцатых годов, сводилась к учету современного состояния экономической науки, постоянно меняющегося строения современной хозяйственной жизни, а также общих видов на ее будущее развитие. Хозяйственная жизнь после Первой мировой войны претерпела значительные изменения не только в России, где возник строй государственного капитализма; в Западной Европе к США (со времен “великого кризиса”) строй свободной конкуренции и полного хозяйственного произвола сменился строем, в котором государственное вмешательство стало составлять нормальную часть хозяйственного порядка наравне с такими явлениями, как значительно выросшие рабочие и предпринимательские союзы, профессиональные союзы специалистов разных профессий, кооперация и т. в. Объект исследования настолько переменился, что прилагать к нему учение старых школ экономики становилось невозможным.

Русские солидаристы, однако, не имели в виду создание самостоятельного научно-экономического института; для этого не было никакой необходимости, так как огромные усилия в этом направлении уже делались во всех государствах Западной Европы и в США. Имелось в виду учесть политический аспект происходящих перемен в свете учения о солидарности — и это относилось как к хозяйственной жизни, так и к самой экономической науке. Но этот политический аспект требовал здорового н вполне современного научного подхода. Значительная деятельность в этом отношении была проявлена участниками солидаристическото движения, сведущими в вопросах экономики; к участию в этом деле постоянно привлекались и руоские ученые из зарубежных университетов. В добавление к многочисленным статьям по вопросам экономики, в частности по вопросам советского хозяйства, был разработан курс политической экономии, как том II общего курса НПП (национально-политической подготовки), который (в отличие от других томов) вышел, однако, только в предварительном гектографическом издании в 1939-40 г. и не был напечатан типографическим путем из-за начала Второй мировой войны. После войны эта деятельность продолжалась, и в издании НТС имеется значительное количество ценных статей по вопросам экономики. Упомянем, например, статью Г. Гинса “Современный капитализм и предстоящая эпоха” (журнал “Наши дни”, № 33, 1964), статью С. Кирсанова “Основы экономической системы в свободной России” (“Наши дни” № 8, 1959), статью М. Самойлова “Эволюция производственных отношений” (журнал “Мысль” № 5, 1954), статьи М. Залевского м С. Кирсанова, посвященные экономическим аспектам автоматизации, этой второй индустриальной революции наших дней (№ 99 журнала “Встречи”, 1982).

Принципиальному вопросу об отношении русского солидаризма к экономике, как науке, была посвящена дискуссия на страницах “За Россию” и “Посева”. В своей статье “Возможна ли солидаристическая экономика?” (”За Россию” № 150, 1953) Н. Осипов высказал сомнение в возможности солидаристической науки вообще, в частности экономики. В последующей дискуссии участвовали. А. Поремский, Л. Залъцберг и И. Вощинин.

Следует также отметить “Краткий курс политической экономии”, изданный Социально-экономическим семинаром НТС под редакцией Л. Зальцберга (1958) и раздел II объемистого труда “Лекции по курсу изучения СССР”, С. Кирсанова, посвященный вопросам экономики СССР (Бад-Гамбург, 1952-53).

Стремление к полной объективности лежит в основе подхода русских солидаристов к науке вообще и к экономике в частности: “Мы не должны уподобляться коммунистам, — пишет Л. Зальцберг, — которые берут из науки только то, что подтверждает их взгляды. Мы должны и можем смотреть правде в глаза”. Другие авторы, однако, напомнили, что и в современной экономике существуют некоторые различия в аксиоматике и тематике без того, чтобы это сводилось к извращению истины. Особый подход к экономике у солидаристов, поэтому, может быть так же оправдан, как и всякий другой подход.

В современной политической экономии действительно нет значительных расхождений между нынешними последователями неоклассической школы (Шумпетер), холистической школы (Веблен) и шведско-кейнсовской шкалы, поскольку дело идет о фактах и причинно-следственных связях. Но существует расхождение другого рода. В “Кратком курсе”, о котором мы уже упомянули, имеется, например, такое утверждение:

“Давно стало азбучной истиной, что народное хозяйство данной страны только тогда выполняет свое назначение, когда оно в состоянии удовлетворить потребление. Наоборот, народное хозяйство не выполняет своей функции, если оно не удовлетворяет потребности потребителя, т. е. если оно не в состоянии обеспечить рынок нужным ассортиментом товаров и услуг”.

Это утверждение близко по смыслу к учению Пеша об объективной цели экономики; оно содержит утверждение, что дело все же идет о целеустремленной деятельности людей и что научно допустимо давать оценку экономическим явлениям с точки зрения выполнения народным хозяйством своего назначения. Поэтому в “Кратком курсе”, как, впрочем, и в большинстве современных учебников “Политической экономии”, часто встречается положительная или отрицательная оценка тех или иных хозяйственных явлений. Но именно в этой области и имеются наибольшие расхождения среди современных экономистов. Не все современные экономисты согласны с тем, что вообще можно научно говорить о “назначении народного хозяйства” и давать отдельным явлениям качественную оценку. Значительная группа экономистов, последователей Л. Роббинса, считающая себя сторонниками “чистой” науки, это решительно отрицает. В то же время ряд крупных современных западных экономистов (Кларк, Бай, Готрей, Вольф, Грахам, Сальц, Волкер, Сураньи-Унгер м др.), наоборот, считает, что, не вдаваясь в вопросы экономической политики и оставаясь всецело в пределах экономической теории, возможно и должно делать оценку хозяйственной деятельности как отдельных людей, так и различных групп, в том числе и государства. Поскольку эта оценка касается всегда только прошлого и не имеет преимущественно нормативного характера, дело идет об экономической науке, не об экономической политике. На эту точку зрения стал также Комитет по преподаванию экономики в высшей школе Американской ассоциации экономистов.

Как мы видели, и русские солидаристы стоят на этой точке зрения; однако они не идут дальше этого, как это делают ученики Пеша, которые стараются перестроить всю политическую экономию на основании учения Пеша о ее “объективной цели”. Русские солидаристы считают, что в этом нет необходимости и что политическая экономия в том виде, в котором она вообще существует в настоящее время на Западе, является достаточно стабилизированной наукой, на которую можно надежно опереться при разработке экономической политики солидаризма; специфическая же солидаристическая тематика не требует создания особой научной школы.

“Посев” №№ 14, 15 и 16 , 1967 г.

[Солидаризм и право] [НТС] [Библиотека НТС] [Солидаризм] [Содержание] [Солидаризм и социализм]